Книга Бедная родственница, страница 63 – Лина Хост

— Удивительно тёплый июнь в этом году, — заметила Маргарет, разворачивая салфетку.

— Удивительно, — согласилась леди Драммонд. — В позапрошлом году в это время уже шли дожди. Помните, дорогая?

— Как не помнить.

— А ведь говорят, что в Эдинбурге на прошлой неделе стояла настоящая жара, — подхватил Малькольм, как будто только и ждал этого поворота беседы. — Мне писал Фергюсон.

— Жара! В Эдинбурге! — всплеснула руками Маргарет. — Подумать только.

Я была уверена, что погоду за этим столом обсудили уже раз семь. До нашего приезда — раз пять, по ходу дня — ещё пару. Но таковы были традиции. С погоды начинают, погодой заполняют паузы, погодой же и провожают. В этом веке разговоры о погоде выполняли примерно ту же функцию, что в моём — жалобы на цены в магазине: позволяют любому человеку сказать что-нибудь, не сказав ровным счётом ничего.

Мистер Грант старательно поддерживал беседу. Я отвечала, где требовалось, кивала, где следовало, и улыбалась.

И вот как раз в середине разговора, между вторым и третьим блюдом, в тот самый момент, когда уже казалось, что вечер пойдёт без эксцессов, заговорил мой дорогой дядюшка.

До этого он почти молчал. Отвечал односложно, если к нему обращались, и больше интересовался телятиной, чем беседой. И вдруг, словно между прочим, словно только сейчас вспомнил, словно это была самая естественная вещь на свете, лорд Уинтерботтом поднял глаза от тарелки и сказал ровным светским тоном:

— Кстати, мистер Грант, вам, должно быть, будет любопытно узнать: моя племянница изучает физику.

И снова опустил глаза в тарелку. Я медленно положила вилку.

Кто? Его. Тянул. За язык?

Мистер Грант вскинулся с такой искренней детской радостью, какую только и можно ожидать от румяного юноши, ещё не утратившего способности удивляться:

— Правда? — Он повернулся ко мне всем корпусом, и глаза у него засияли. — Мисс Макгрегор, как это замечательно! Я ведь и сам! Я слушал курс натуральной философии в университете, и это моя истинная страсть. Скажите, каким разделом вы интересуетесь больше всего? Механикой? Оптикой? Я недавно перечитывал Юнга — вы ведь читали Юнга? Его опыты с интерференцией света — это же восхитительно!

Я смотрела на его сияющие голубые глаза, на румяные щёки, на светлые брови, поднятые в искреннем нетерпеливом ожидании. На этого милого, доброго, чудесного юношу, который, оказывается, и впрямь любил физику и которому я сейчас должна была что-то ответить.

Из всей физики у меня в голове в эту секунду крутились ровно три тезиса. Первый: яблоко падает вниз. Второй: эм-це-квадрат, но это, кажется, ещё не открыли. Третий: если воткнуть вилку в розетку, будет плохо. Ни один из этих тезисов не годился для светской беседы за ужином у Кэмпбеллов.

— Да… — сказала я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. — Это… замечательно.

Все ждали продолжения.

— И ещё, — выпалила я, — пишу стихи.

Это вылетело у меня раньше, чем я успела подумать. Чистый рефлекс самосохранения. Меня сейчас спросят про Юнга. Про интерференцию света. Меня сейчас разоблачат. Меня разоблачат на глазах у всего собрания — у Кэмпбеллов, у Драммондов, у дядюшки, который усмехается в бокал, — и потому, прежде чем мистер Грант успел открыть рот для следующего вопроса, я швырнула в него стихами, как кидают собаке палку, чтобы отвлечь.