Книга Бедная родственница, страница 66 – Лина Хост

Говорила медленно, с лёгкой паузой между строфами, с чуть приподнятой интонацией в конце фразы. Про замерзшее сердце, которое можно растопить, про душу, больше не способную молчать, про любовь, которая ждёт, если только дать ей шанс. По-английски они звучали серьёзнее, чем под музыку.

If I could melt your heart…

Я не смотрела ни на кого специально. Смотрела поверх голов, в тёмное оконное стекло, где отражались свечи и мой собственный смутный силуэт в зелёном платье. Так было проще. Так не было видно ни мистера Гранта, ни Маргарет, ни — особенно — Эдвина у дверного проёма.

Я договорила последнюю строчку и опустила глаза. Несколько секунд в комнате стояла полная тишина.

Потом Маргарет первой выдохнула:

— О… мисс Макгрегор. Это прелестно.

— Прелестно, — эхом подхватила Кэролайн. — Какие необычные образы. Сердце, которое можно растопить… В этом есть что-то почти восточное.

— И как искренне, — мягко добавил мистер Грант. — Мисс Макгрегор, я, признаться, не ожидал. У вас совсем не девичьи стихи. В них есть… как бы это сказать… взрослая печаль.

Мальчик мой, подумала я с нежностью. Если бы ты знал, насколько взрослая.

— Браво, — сказал Малькольм от камина и один раз хлопнул в ладоши — громко, искренне. — Вот это я понимаю. Не то что эти обычные ваши «розы-морозы».

— Малькольм, — укоризненно произнесла Маргарет.

— А что Малькольм? Я хвалю.

Все смеялись, все говорили мне приятные слова, и, надо признаться, мне было приятно тоже. Я очень давно не стояла посреди комнаты под одобрительными взглядами.

Я сделала маленький, чуть неловкий поклон, и, не удержавшись, всё-таки скосила глаза в сторону двери. Лорд Уинтерботтом стоял там же, где и стоял. Руки за спиной. Спина прямая. Лицо непроницаемое, но смотрел он теперь не в стену, не в пол и не в потолок.

Он смотрел прямо на меня, и не усмехался. Совсем.

Ночью я не спала, хотя, видит бог, старалась изо всех сил — я добросовестно расплела волосы, добросовестно умылась холодной водой из тазика, добросовестно влезла в выданную мне ночную сорочку с такими длинными рукавами и таким высоким воротом, что в ней с равным успехом можно было идти к алтарю, принимать монашеский постриг и изображать привидение.

Добросовестно задула свечу, добросовестно легла, добросовестно закрыла глаза и приготовилась благочестиво, смиренно и без лишних мыслей уплыть в сон, как и полагается воспитанной молодой леди, утомлённой дорогой и ужином с незнакомцами.

Сон, однако, за мной приплывать не собирался — ни благочестиво, ни как-либо иначе, — потому что псы Кэмпбеллов выли.

Начинал обычно один — откуда-то из глубины двора, из-за конюшен, глухо, низко, с хрипотцой, как будто настраивал виолончель; потом, выждав ровно столько, сколько требовалось мне, чтобы начать надеяться на тишину, подхватывал второй — ближе, из псарни, повыше и понастойчивей.

Потом наступала пауза. Я успевала расслабиться, успевала подумать: «Ну вот, наконец-то, слава богу», успевала даже почти задремать — и тогда, дождавшись с безошибочным собачьим чутьём именно этого момента, они начинали снова, с первой ноты, с самого начала.

Я перевернулась на правый бок, потом на левый, потом на спину, потом, отчаявшись, снова на правый; подушка казалась то слишком высокой, то слишком плоской; одеяло — то слишком тяжёлым, то слишком жарким; ночная сорочка скручивалась вокруг ног с какой-то особой, целенаправленной вредностью.