Книга Бедная родственница, страница 71 – Лина Хост

Последним вошёл лорд Уинтерботтом.

Он не был ни шумным, ни раскрасневшимся, ни самодовольным; он вошёл так, как входил всегда, — спокойно, ровно, с привычным выражением сдержанной, невозмутимой, абсолютно непробиваемой собранности.

Он обвёл комнату взглядом, задержался на мне — на секунду, не больше. Он чуть нахмурился, и отвёл глаза, и прошёл мимо меня к камину с такой подчёркнутой, преувеличенной естественностью, какая бывает у людей, которые очень стараются выглядеть непринуждённо и именно поэтому выглядят так, будто у них за спиной прячется оркестр.

Обед прошёл сносно. Малькольм рассказывал об охоте — подробно, с жестами, с пересказом каждого выстрела, каждого промаха, каждого поворота зайца, — и делал это с таким увлечением, что слушать его было одно удовольствие.

Маргарет слушала мужа с выражением ласковой, привычной, давно натренированной терпеливости; Кэролайн улыбалась; кузина ела; мистер Грант время от времени вставлял робкие реплики, которые Малькольм выслушивал с той добродушной снисходительностью, с какой крупные собаки терпят рядом с собой мелких.

Лорд Уинтерботтом молчал, ел и иногда поднимал глаза — не на меня, нет; на стену, на окно, на потолок, на что угодно, кроме меня, — и это «кроме меня» было настолько демонстративным, настолько нарочитым, что я в какой-то момент поймала себя на мысли: «Он меня избегает».

Мысль была дурацкая; мысль, за которую в двадцать первом веке любая подруга сказала бы мне: «Не выдумывай, он просто обедает»; но в этом веке, в этой столовой, за этим столом, под этим тяжёлым шотландским небом за окном, я не могла от неё отделаться.

После обеда, ровно по сценарию Кэролайн, вся компания отправилась в сад.

Сад у Кэмпбеллов был, прямо скажем, великолепен. Буйный, щедрый, немного запущенный, с яблонями, которые росли как хотели и куда хотели, с живой изгородью, давно переставшей быть живой и ставшей скорее дикой, и с такими зарослями шиповника вдоль ограды, что пройти мимо них в платье, не оставив на колючках хотя бы клочок ткани, было решительно невозможно.

Компания, как и обещала Кэролайн, разбилась — «естественным образом», сказала бы она; «с точностью хирургического скальпеля», сказала бы я, потому что ничего естественного в том, как это произошло, разумеется, не было.

Малькольм увлёк дядюшку к конюшням — посмотреть какую-то лошадь, которая, по его словам, была лучшей кобылой во всём графстве и заслуживала отдельной аудиенции; Маргарет и Кэролайн вдвоём как-то очень ловко, очень незаметно, на полушаге отстали и свернули к розарию, оставив меня и мистера Гранта наедине у яблоневой аллеи.

Мы пошли по аллее. Мистер Грант заговорил первым.

— У вас, — начал он и тут же запнулся; и я увидела, как он покраснел — от шеи вверх, ровно и неотвратимо, как поднимается вода в стакане, — и как его пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, а потом разжались, а потом снова сжались, как будто он репетировал рукопожатие с невидимым собеседником. — У вас очень… красивый сад.

— Это не мой сад, — мягко напомнила я.

— Да, — согласился он с таким облегчением, будто я только что спасла его от утопления. — Да, конечно, это сад Малькольма. Простите. Я хотел сказать… — Он замолчал, нахмурился, посмотрел на яблоню так, как будто ждал от неё подсказки, и яблоня, по всей видимости, ничем не помогла. — Я хотел сказать, что мне приятно… что мы…