Книга Бедная родственница, страница 98 – Лина Хост

— Я хотел извиниться, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него. Вот это уже было интересно.

Лорд Уинтерботтом, мужчина, который мог бы преподавать сдержанность камням, пришёл в беседку под дождём и сказал «извиниться». Мир явно продолжал испытывать мою психику на прочность.

— За что именно? — спросила я.

Он принял удар достойно. Даже бровью не повёл. Что было странно, потому что я то ожидала, что поведёт — левой. Естественно.

— За то, что произошло у прудов.

— Вы называли меня человеком, который подыгрывает дядюшке?

— Нет.

— Тогда вам, вероятно, не за что извиняться.

Эдвин снова посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный, но не холодный. Усталый, пожалуй. И ещё какой-то… виноватый?

— Вы правы, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Вы правы, — повторил он.

Мы снова замолчали. Я вдруг поняла, что он волнуется.

Не сильно. Не так, как волновался бы нормальный человек, начиная мять шляпу, ходить туда-сюда и говорить лишнее. Нет. У Эдвина волнение выглядело иначе: он становился ещё прямее, ещё сдержаннее, голос делался ровнее, чем обычно, и оттого казался почти неестественным.

— Лиззи, — сказал он.

Только имя. Без «мисс Макгрегор». Без «племянница». Без титула. И мне, разумеется, немедленно захотелось посмотреть куда угодно, только не на него.

— Да?

Он вынул из внутреннего кармана небольшую, плоскую коробочку, обтянутую синим бархатом, перевязанную узкой лентой. Держал он её так, будто это был не подарок, а крайне неудобный документ.

— Я хотел передать вам это.

Я посмотрела на коробочку. Потом на него.

— Почему?

Вопрос прозвучал, возможно, слишком прямо, но я была уже не в том состоянии, чтобы изображать воздушное создание, которое принимает подарки, не интересуясь, за что они достаются.

Эдвин слегка нахмурился.

— Завтра торжество.

— Я помню.

— Это… дополнит ваш наряд.

Он протянул коробочку. Неловко. Вот именно неловко. Не как мужчина, привыкший дарить женщинам безделушки и получать за это благодарные взгляды. Не как соблазнитель. Не как опекун, исполняющий обязанность. А как человек, который долго думал, надо ли, можно ли, прилично ли, не будет ли это неверно понято, потом всё-таки решил, что надо, и теперь сам не вполне знает, куда деваться после собственного решения.

— Лиззи, — добавил он тише, — примите. Пожалуйста.

Я взяла коробочку, и мы оба проследили, чтобы пальцы наши в этот момент не соприкоснулись.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он опустил глаза, и мне показалось, что он сейчас скажет что-то ещё. Что-то не про торжество, не про наряд и не про пруды. Что-то опасное. Или важное. Но Эдвин, разумеется, был Эдвином. Он сделал шаг назад.

— Не задерживайтесь здесь слишком долго. Вечером становится сыро.

— Да, дя…

Я вовремя остановилась.

— Эдвин, — сказала я уже тише.

Он кивнул.

— Лиззи.

И ушёл.

В комнату я вернулась уже в сумерках. Матушка была у себя; горничная зажигала свечи, и жёлтый свет постепенно вытеснял из углов серую вечернюю тень. Я сказала, что немного промокла, ответила что-то невнятное на вопрос, не замёрзла ли, и, едва оставшись одна, села на кровать с коробочкой на коленях.

Несколько секунд я просто смотрела на неё. Тёмный бархат. Узкая лента. Разумеется, никакой записки.

Записка была бы слишком смело, слишком лично, слишком удобно для будущих компрометирующих разборов. Эдвин не был дураком. Эдвин был человеком, который даже подарок умел сделать так, чтобы формально его можно было объяснить заботой о приличном внешнем виде родственницы.