Книга Дорога в 1000 ли, страница 85 – Станислав Федотов

Однако, выйдя на дорогу к посёлку, китайцы вдруг заартачились. Они устали от жары, жажды и голода – на лесопильне их не кормили и не поили, даже детей, то ли пожадничали, то ли никому в голову не пришло позаботиться. Кто-то первый сел прямо на дороге, и вся колонна прокатившейся волной опустилась в пыль и щебёнку.

Москалёв отошёл в сторону, махнул рукой охранению:

— Поднимайте! – и посчитал свою задачу выполненной.

Новобранцы засуетились, безуспешно пытаясь поднять сидящих; к ним присоединились добровольцы из зевак, сопровождавших колонну. Людей били, пинали, осыпали страшными проклятиями – толку не было. Со стороны Верхне-Благовещенского прискакал пристав Шабанов, ему Батаревич поручил обеспечить отправку китайцев через Амур, и он с утра выбирал место переправы. Пристав окинул быстрым взглядом новоявленый бивуак изгнанников – этак они до вечера просидят! – и рассвирепел:

— В нагайки их, мать-перемать! Поднять сволочей!

Якунин и Пырьев принялись стегать спины, плечи, головы сидящих, не выбирая, мужчины это, женщины или дети.

Пыль, камни… крики, слёзы… кровь, кровь!..

Шабанов спрыгнул на землю, схватил валявшуюся на обочине увесистую палку с необрезанными острыми сучками и со всей силы врезал ею по шее ближайшему китайцу. Тот, не издав ни звука, упал лицом в пыль, из разорванной сучком шеи фонтанчиком выбрызнула кровь, потом потекла ровной струёй, сворачивая пыль в комочки.

Закричала сидевшая рядом женщина, заплакали двое ребятишек. Но Шабанов, выпучив остекленелые глаза, бил налево и направо, бил… бил… бил… Несчастные от него начали шарахаться, а затем и подниматься, но никто не попытался вырвать палку.

Новобранцы и добровольцы, поначалу бившие лишь для порядка, постепенно входили во вкус, лупили со всей силы, стервенели от этого и орали: «Встать, сволочи! Становись! Шагай, шагай!»

Постепенно поднялась вся колонна, кроме нескольких человек, оставшихся лежать ничком. Они были мертвы.

Подгоняемые палками и казачьими нагайками, люди снова двинулись вперёд, к неизвестности. И то тут, то там начали падать. Взрослые – мужчины, женщины, старики. Дети не падали. Вернее сказать, им не давали упасть, подхватывали на руки и несли. Порою даже не родители, а просто идущие рядом.

Тех, кто падал, вначале пытались поднять избиением, но это не помогало. Шабанов крутился вдоль колонны, а вернее, бесформенной толпы несчастных, матерился, сам сёк нагайкой кого ни попадя, но скоро ему это надоело. Подняв лошадь на дыбы возле толпящихся над очередными упавшими новобранцев с топорами, он бешено заорал, брызгая слюной:

— Руби! Руби этих сволочей, не жалея!

Новобранцы шарахнулись от него, как от чумного, бросая топоры. Однако нашлись среди зевак добровольцы – похватав американские орудия дровосеков, они принялись за мясницкую работу.

В тяжёлом от жары воздухе запахло большой кровью.

— Кузьма-а-а!.. Арина-а-а!..

Калитка распахнулась так, будто в створку ударили кулаком, и в проёме возникла худенькая фигура Татьяны Михайловны. Обычно аккуратно прибранная, с чёрным (после гибели мужа) платочком на седой голове, она предстала перед Саяпиными, выскочившими на крыльцо, растрёпанной и простоволосой. В отчаянии раскинув руки, сделала несколько шагов и упала в траву-мураву, ровным ковром покрывающую двор. Дед Кузьма и Арина бросились её поднимать, а Еленка по кивку матери проворно закрыла калитку.