Книга Дорога в 1000 ли, страница 87 – Станислав Федотов

Крики и выстрелы становились громче. Кузьма подумал, что идти совсем недалеко, что вот-вот, за ближайшим поворотом, ему откроется картина страшного… нет не Суда, а Беспредела. Страшного Беспредела!

Он дошёл и ему открылось.

Низкий, пологий берег Амура усыпан мёртвыми телами китайцев. Одни застрелены, другие зарублены, у третьих дубинами раскроены головы… А по краю – те, чьими руками совершено это сатанинское деяние, – казаки с винтовками, новобранцы с топорами, обыватели-добровольцы с дубинами…

Внутри у деда всё заледенело. Он остановился возле вроде бы знакомого немолодого грузного казака, не в силах слово молвить. Тот даже не оглянулся, смотрел на реку. И Кузьма стал смотреть. Что ещё оставалось делать?!

Амур здесь неширок, саженей сто, сто пятьдесят. В воде по колено, по пояс переминаются несколько человек, не решаясь двигаться дальше, – видимо, не умеют плавать. Оглядываются на берег, кто-то крестится, видно, христианская душа. По ним не стреляют, загнали и ждут казаки, что же – дальше.

Кто-то пытается переплыть – над мелкими волнами виднеются чёрные головы, медленно двигающиеся к другому берегу. Молодая семейная пара… привязали на спину малолетних детей и поплыли, но сил хватило лишь до середины реки: там как-то сразу вместе окунулись и больше не показывались. Несколько десятков человек всё же переплыли, вылезли на сушу, но там поджидали соотечественники в серых рубахах с копьями и мечами, скорее всего, повстанцы, ихэтуани. Они окружили спасшихся, через несколько минут разделили их на две части, одну группу погнали в сторону Сахаляна, а с другой разделались быстро: несколько ударов мечами и копьями – и вернувшихся на родину не стало.

— Их там посчитали за предателей, – сказал казак возле Кузьмы, и тот узнал верхнеблаговещенского атамана Номоконова. – Тьфу, ироды!

— А наши – лучше? – буркнул дед.

Номоконов оглянулся, узнал, кивнул.

— Они первые начали, вот народ и озверел, – виновато сказал он. – Я пробовал остановить – куды там!

Кузьме показалось, что видит плывущих Ванов – три головы, одна явно женская, держались рядом и удалялись по течению, постепенно приближаясь к своему берегу. Выйдут у Сахаляна, подумал дед, и правильно сделают. Смешаются с местными, затеряются.

Какому-то казаку с винтовкой надоело ждать, пока оставшиеся возле берега отправятся к своим, – он выстрелил, и человек в воде упал. Его поддержали: загремели выстрелы почти в упор и с каждым из них количество стоявших уменьшалось. Они не поворачивались лицом к убийцам – падали и не тонули, а покачивались на мелких волнах.

— Отставить, не стрелять! – захрипел дед и рванулся остановить беспредел.

Номоконов перехватил его:

— Всё, Кузьма Потапович, всё! Ничего не исправишь.

— Стой! – раздался неожиданный не крик даже, а вопль. – Стойте!..

Молодой новобранец бросил топор, метнулся к реке и, схватив за ворот куртки, потащил на берег единственного оставшегося, небольшого человечка. Им оказался мальчишка лет десяти. Он вырывался, визжал, закрывал лицо руками – наверное, боялся, что зарубят. Новобранец держал крепко.

Кузьма отпихнул атамана, подошёл к китайчонку, положил ладонь ему на чёрную, как смоль, голову. Несколько раз сжал пальцы – мальчишка затих, съёжился, руки бессильно упали вдоль тела. Новобранец поддерживал его под руки. Дед отнял руку от волос мальчугана, и все ахнули: голова его стала пегой от внезапной седины.