Книга Дорога в 1000 ли, страница 91 – Станислав Федотов

— Да-да, пусть войдёт. И подготовьте приказ, с 5 июля в области объявляется военное положение.

Кузьма Потапович начал было говорить об избиении, но генерал прервал:

— Я уже знаю. Что лично привело вас ко мне? Вы там были, видели?

— Я дошёл, когда уже всё было кончено. Мальчонку китайского не убили, я забрал его к себе. Пущай у меня живёт. Токо на него бумагу надо охранную, чтобы не забрали. С тем и пришёл.

— Хорошо. В правлении выпишут вам такую бумагу. Кстати, как его зовут, китайчонка?

— Дэ Чаншунь.

Грибский покачал головой:

— Не пойдёт. Скажут: какое отношение имеет Саяпин к какому-то Дэ, да ещё Чаншуню?

Кузьма почесал рыжую бороду:

— Пущай будет Саяпин Чан. Или – Чан Саяпин. Без разницы.

Подпоручики разделились. Соколов ушёл в военный лагерь готовить отряд, а Юрковский направился на третий участок обороны, к Царским воротам, благо от дома губернатора до них было всего-то метров триста-четыреста.

По берегу Амура всюду тянулись ложементы, выкопанные руками самих ополченцев. Сооружать их начали сразу после первого обстрела. Лопат поначалу не хватало, из-за них возникали нешуточные стычки, в которых напрочь исчезали сословные различия. Спорили до хрипоты, чья очередь копать, купцы и рабочие, учителя и приказчики, чиновники и лодочники. Приходили и женщины, и даже они порой не хотели уступать мужчинам. Среди них особым упорством отличалась жена золотопромышленника Юдина, являвшаяся на берег в мужском костюме со своей приживалкой Катышевой. Она рыла ложементы, подменяла дежурных, следила за рекой, с готовностью приходила на помощь любому, кто попросит. Была остра на язычок; похотливые шутки, на которые были горазды простые мужики, либо отбривала с ходу, либо пропускала мимо ушей. Особенно забавляло ополченцев её пристрастие к мужской одежде.

— Эй, мадам Юдина, – начинал какой-нибудь остряк, – а муж ваш не утонул в юбках, что вы ему оставили?

— Мой муж на приисках, ему там не до юбок, – отвечала она.

— Да ладно! Вы, Анастасия Исаевна, небось лучшую лопотину его отхватили, – подхватывал другой, – а его с детками оставили – кашку варить, на горшок сажать, жопки подтирать.

— А вы, уважаемый, видать, уже отсидели с детками: знаете, что надо с имя делать.

Дружный хохот затыкал рот шутнику.

Однако, похоже, Юдину оскорбило унижение мужа, потому что после полудня 5 июля она пришла уже в синей казачке с буфами на плечах и широкой юбке-сборчатке, из-под которой выглядывали хромовые джимы^[29].

— Ну вы и красотка, Анастасия Исаевна! – восхитился тот же шутник. – Наше вам почтение с кисточкой!

— Кисточку можете оставить себе, – ответила Юдина, – а то вам рисовать нечем.

И снова взрыв хохота отметил победу Юдиной в словесной перестрелке: шутник был известным в городе художником, рисовавшим вывески торговых предприятий, и ответ Анастасии попал, что называется, в десятку.

Юрковский подошёл как раз к завершению взрыва: отдельные хохотки, как осколки, ещё летали по ложементу, но веселье уже улеглось.

— Господа, могу ли я видеть капитана Зиновьева? – обратился он к двум офицерам, рассматривавшим в бинокли противоположный берег.

— Я капитан Зиновьев, – откликнулся один из них, невысокий брюнет в полевой форме. – С чем пожаловали, подпоручик?

— Юрковский, господин капитан. Я с поручением от командующего.