Книга Чудовища на Полынной улице, страница 47 – Ольга Болдырева, Анна Сешт, Татьяна Ван, и др.

— Я буду вон там, – раздался голос Володи. – Привыкнуть к смерти – задача со звездочкой. Но все рано или поздно справляются. Вот увидишь.

Никто никогда не объяснял Арине, что такое смерть.

Она сама поняла это лет в семь, когда мать впервые не проснулась утром после «тихих посиделок с друзьями». Запрокинутая голова, потекшая тушь, едкий запах немытого тела и чего-то еще, острого и неприятного, как спирт на ватке, которую прикладывают после «укуса комарика» в детской поликлинике.

— Проснись, ма!

Арина кричала.

— Проснись!

Арина выла.

— Проснись, проснись, проснись!

Арина захлебывалась собственным страхом.

Потом пришел дед – всегда чувствовал, когда его Тучка оказывалась в беде, – вызвал скорую, и мать увезли.

— Вернется как новенькая твоя мамка. – Улыбка на губах деда была странной, чужой. Вымученной, как сказала бы взрослая Арина. Обычно, стоило деду улыбнуться, его лицо начинало светиться изнутри, а глаза – блестеть, серебристо и ярко, как море в ясную погоду.

Но в тот день все было иначе. Хоть губы деда растянулись в улыбке, но во взгляде застыла горькая темнота. Мать приехала из больницы вечером, бледная и тихая. Прибитая, как сказала бы бабушка. Арина сидела за столом – только-только вернулась из школы – и шутила, что сможет съесть слона. Но как только мать вошла, аппетит пропал. По их с дедом лицам стало ясно: будет ссора.

Так и вышло.

Дед и мать кричали так, словно хотели оглушить друг друга. Арина не собиралась их слушать, даже ушла в другую комнату – и все равно зачем-то прижалась пылающим ухом к стене. Сначала мать твердила, что никто не понимает, каково ей, что быть такой, как она, – проклятие, что помогает ей только одно – бутылка.

— Зачем вы вообще меня родили, а?! – вопила мать. – Знали же, какой уродкой я могу оказаться!

Дед повторял, что называть дар проклятием негоже, что мать сама свою жизнь превратила в кошмар и все ветры мира тут ни при чем. А потом рявкнул:

— Вы, дети-полуночники, такие, приносите беду всем, кто оказывается рядом!

Сердце в груди остановилось. По-настоящему остановилось – замерло, больно и испуганно, и никак не хотело заводиться снова. В электрическом свете настольной лампы кружились пылинки, на изголовье кровати мерцали блестками потускневшие наклейки с героинями «Сейлор Мун», со шкафа косился единственным глазом-пуговицей плюшевый медведь.

Все вокруг было обычным. Таким, как надо. А вот Арина – нет. Больше нет.

Она – ребенок-полуночник. Совсем как мать. Выходит, и Арина приносит беду? И деду, и бабушке, и всем-всем-всем, даже тем, кого не знает? Сердце снова забилось.

Стук-стук-стук – беду-беду-беду – приносите беду, приносите беду, приносите беду – стук-стук-стук – сердце билось, билось, билось – все громче, все яростнее, все быстрее – стук-стук-стук, а потом

тело

разлетелось

на части

на осколки

на сверкающие

пылинки

и снова

собралось.

Но не телом, нет, не телом, а чем-то бесплотным, могучим, вопящим, гудящим, стонущим, ревущим, чем-то, что распахнуло дверь на кухню, заметалось из угла в угол, из угла в угол. Раздался

звон

звон

звон

звон, блеск, пыль. Звон разбитого стекла, блеск разбитого стекла, пыль от разбитого стекла, сверкнувшая льдисто и снежно на деревянном полу, на котором сидела Арина. Прежняя Арина, не имеющая ничего общего с этим яростным чем-то.