Книга Вербы Вавилона, страница 76 – Мария Воробьи

Шемхет зажмурилась и резким движением приложила его к груди.

К ее удивлению, прикосновение ребенка оказалось не мерзким. Он не был разложившимся телом, лишь духом. Губы его были прохладны и осторожны.

И вдруг Шемхет почувствовала что-то странное, какое-то покалывание в груди. Он пил. Он, мертвый, пил ее девственное молоко.

Младенец сделал всего несколько глотков, но этого ему хватило. Глаза его закрылись, и он заснул. Шемхет отделила его от себя и отдала матери. Потом осмотрела свою грудь. Белые капли стекали по темному соску. Шемхет вытерла их краем плаща, оделась и ушла с кладбища.

Потом она никогда не стирала тот край. На нем остались светлые разводы. И когда она в очередной раз переставала верить, что это правда было, она находила их и долго смотрела.

И убеждалась – правда. Было.

Царствие Нериглисара текло неблагополучно.

То тучи саранчи съедали урожай, то нападения кочевников тревожили купеческие караваны, то мор приходил, то голод, то война. И люди начали роптать.

Вспомнили, как обычно, прежнего царя. И всем он сделался теперь хорош, и в памяти людской стал праведником. Свет любви к нему озарил и его детей. Но сыновья его были мертвы, а из дочерей остались Шемхет и маленькая дочь Бей-Аситу. Но та, еще совсем малышка, жила в Уре, и вся неожиданная, скоротечная народная любовь обрушилась на одну Шемхет.

Ей доставало ума вести себя скромно, когда приходили на нее посмотреть, прикоснуться к ее платью, пожать ей руку. Она не поддавалась на хуления нового царя и жестко обрывала говоривших дурно о Нериглисаре. Шемхет понимала: хотя с любовью народной можно многое получить, не меньшее может быть и отнято ею. Незримое око Нериглисара всегда довлело над нею. Но даже если бы царь был слеп, его главный советник не обманулся бы, и Набонида Шемхет боялась больше, чем дяди.

Ее сдержанность и верность были вознаграждены: через некоторое время после того, как поток посетителей начал стихать, ей прислали из дворца огромную корзину отборных розовых лепестков и сухой пучок емшана, травы из северных стран. Шемхет и Айарту только ахнули, обнаружив в ней такое богатство. Емшан повесили благоухать у дверей, стали думать, как быть с лепестками – то ли вино настоять, то ли высушить, истолочь и бросить на алтарь богини? В конце концов сошлись на том, чтобы сделать розовое масло, и послали мастерам-душмяникам.

Потом, держа в руках прекрасное отжатое масло, Шемхет все думала, кому его отдать, ведь даже касаться флакона ей было неприятно – сразу вспоминался дядя. Хорошо, что она никогда не встречала его, ходя во дворец к Намтару…

А Намтар уже так вырос и называл ее «Хет», не мог выговорить полного имени. И всегда так радовался, когда она к нему приходила. Отдать бы ему это масло, мужчины-то тоже умащивают тела. Но Намтар был еще совсем малыш.

И Шемхет просто оставила масло в храме, отдала Убартум, а та спрятала куда-то, да так, что потом и не нашли. Ум у верховной жрицы был по-прежнему цепкий, но память иногда подводила. Это было немудрено: ей исполнилось восемьдесят лет.

На Убартум Шемхет смотрела с щемящим чувством предстоящей боли. Очень многие вокруг умерли до срока: ее отец, ее братья. Ее сестры, красавица Неруд и умница Инну. Лишь Убартум подошла к границе, с которой одним глазом смотрела на живых, а другим – на мертвых. Шемхет знала, как тяжел бывает уход людей, переживших всех – ничуть не легче, чем уход совсем молодых.