Книга Вербы Вавилона, страница 77 – Мария Воробьи

Матери своей она не помнила – та была рабыней, бежала, и за это бегство ее поймали и казнили. Случилось это гораздо раньше, чем Шемхет осознала себя, и она очень любила старую Убартум, так, как дочь, которую никогда никто не любил, но которая очень хочет любить сама.

Однажды Убартум заболела, и Шемхет долго сидела над ней, ходила за ней. Из-за недуга старая жрица сильно злилась, была придирчива и невыносима в общении, так что Шемхет иногда сбегала по делам храма, присылая вместо себя рабынь. Ее мучил стыд, хотя никто не требовал от нее такой самоотверженности, да и у нее как второй после верховной жрицы было много дел. Но так Шемхет понимала долг. У нее слишком многое входило в понятие «долг».

По выздоровлении Убартум сказала ей:

— Надоело со мной возиться? Не бойся. Когда я почувствую, что соскальзываю во тьму забвения и слабости, я приму яд. Вам не придется ходить за мной.

Шемхет хотела возразить, но Убартум перебила ее:

— Не спорь. Не говори ничего. Это мой выбор и мое право. Пресветлая госпожа и так заждалась меня.

Шемхет долго смотрела на нее, а потом кивнула, надеясь про себя, что Убартум проживет в уме и здравии еще долгие, долгие годы.

Сидел Нериглисар на золотом и лазоревом троне, один в вышине своего царственного одиночества. Никого, казалось, он не любил, и никто, казалось, не любил его.

Так думала – или хотела думать – Шемхет. Но если бы она была на двадцать лет старше, то лучше бы поняла царя, как поняла бы и то, насколько они с ним похожи. Но Шемхет была молода и отравлена ядом горя.

Царь был один, но возле него, на одну ступеньку ниже, были многие. Они говорили ему разное:

— Увеличь налоги земледельцам, государь, – это будет хорошо и славно.

— Позволь купцам из Ура торговать беспошлинно – увидишь, какие плоды это принесет.

— Казни Набонида за измену, о государь, ибо он ждет твоей минутной слабости и убьет тебя, стоит тебе отвернуться – и семье твоей тоже не жить.

— Царь иудеев в твоем плену живет вот уже двадцать лет. Отпусти его, и тогда с великой охотой они будут служить тебе – за любовь, не за страх!

— Вели устроить праздник, государь, не смотри слишком пристально на то, что происходит в империи, лучше развлеки себя и потешь.

— Не взять ли тебе еще одну жену, государь? Лидийская царевна вошла в пору семнадцатой весны. Или, может, приберечь ее для царевича? Ему нужна знатная жена.

Лабаши же, сын царя, все дни свои проводил в библиотеках. Пальцы его были красными от глины табличек. Говорили, что он готовится к царствованию. Но он читал не законы и не наставления царей древности, живших и правивших по пятьсот лет подряд, а сказки, рассказы о чужих землях, сказания о звездах. Лабаши знал, что он старший, и знал, что разум его слишком легкий, словно перышко, гонимое ветром. Стоило ему отвлечься, как он начинал улетать за край, за границы, туда, где было море, и цветы, и девушки с золотистыми, а не черными волосами. Усилиями воли он возвращал себя обратно, в каменный Вавилон, за стены, сложенные из многих рядов кирпичей, в самое сердце шатающейся империи.

Но его хватало ненадолго. Он был добр – но недолго добр, он был умен – но недолго умен, он был смел – но недолго смел. Надолго его не хватало. Его голос хотел Нериглисар слушать возле своего трона, но голос Лабаши молчал, а звучал лишь для того, чтобы спеть старинную грустную песню.