Книга Вербы Вавилона, страница 80 – Мария Воробьи

Нериглисар молчал, глядя на человека, которого пленил еще его отец и которого он прежде никогда не видел.

— Ты пришел освободить меня? Мне кто-то шептал во сне, что я умру свободным.

— Нет, – ответил Нериглисар.

— Ясно. И все же я умру свободным. Каждый иудейский царь немного колдун – так вы называете людей, близких к богу. Я могу видеть будущее, знать его. Три сокровища ты отнял у меня: мой храм, моих сыновей, мои глаза. Но это не конец.

— Будь я твоим пленником, – спросил Нериглисар, глядя прямо в пустые глазницы старика, – ты решил бы иначе?

— Я вырвал бы тебе язык вместе с глазами, – сказал старик.

Нериглисар пожал плечами и встал, чтобы уйти.

Седекия, услышав это, заметался и закричал ему вслед:

— Царь! И все-таки я почувствую еще солнце на лице, когда выйду из своей темницы. Я буду жить, слепой, беззубый и бездетный, а ты будешь лежать в прахе. И все твое потомство вместе с тобой. А я – я не смогу выйти сам, но меня вынесут отсюда на руках. И я – я не смогу увидеть павший Вавилон, но мне расскажут. Мои иудеи восстанут вновь, а твои вавилоняне – нет. И, восстав, оставшись жить, какие страшные сказки они будут рассказывать о твоем народе! Имя его останется проклятым в веках!

Ничего не сказал ему Нериглисар, остался равнодушным к словам старика, бывшего когда-то царем Иудеи. Не остановился.

Утихли голоса евреев, утихли голоса вавилонян после этого: что-то страшное случилось – никто этого не понял, но все почувствовали.

Шемхет обмывала старую женщину с длинными белыми, словно следы когтей, шрамами растяжек на животе. Она и раньше такие видела, раз в день видела, но сегодня ее рука замерла над прохладным телом.

«А ведь та женщина, моя мать… Она меня рожала, – подумала Шемхет, словно продолжая некий спор. – Носила меня под сердцем, кормила грудью. А потом бежала, когда мне не было и четырех лет!.. Но ведь до этого она заботилась обо мне? Одна, в чужой стране, из знатной честной девушки – в бесправную рабыню… Еще и ребенок… Но, получается, она не забывала обо мне? Жалела, что оставила?»

Шемхет бесконечно злилась на мать, на эту женщину – Рахиль – за то, что нарушили ее покой, злилась даже на лежавшую перед ней покойницу, которая напомнила об этом.

То, что мать ее умерла, что оставила ее, Шемхет давно приняла. Приняла и выросла, стала взрослой, матерью себе самой. Но теперь эта отжившая боль, этот призрак снова воскрес. И не было никакой возможности бежать от него.

Шемхет казалось, что ей надо идти, обязательно сходить к тому кожевеннику-иудею и хотя бы просто спросить у Рахили, какова она, та женщина, назвавшаяся ее, Шемхет, матерью. Спросить, как выглядит ее лицо, есть ли у нее родинки – на левом ухе и на шее, уже почти возле ключиц, и если есть, розовые они или черные… Эта женщина не знала, наверное, не помнила, но Шемхет хотела знать.

Но впереди был большой обряд Иштар, и Шемхет отложила свой поход к Рахили.

Если бы она знала, чем все закончится… Она и вовсе бы не захотела пойти. Она не захотела бы бороться с желанием схватить Рахиль и крикнуть:

— Бежим отсюда, бежим отсюда вместе!

Шемхет была очень верной. Иногда она думала об этом как о некоем изъяне, который заводил ее только в темное сердце пустыни и, хоть горел изнутри, все же не мог вывести ее оттуда.