Книга Вербы Вавилона, страница 81 – Мария Воробьи

Позже Шемхет думала, что хорошо, что она не знала. Хорошо, что она не успела. Ведь если бы она пошла к Рахили, зная о том, что потом произойдет, то оскорбила бы свой дух соблазном бежать. Соблазном, с которым бы пришлось слишком долго бороться.

Нериглисар спросил у гадателей, астрологов, пророков: как следует ему поступать, чтобы царствие его из годины бед превратилось в лета изобилия?

Пять из шести гадателей сказали ему, что он делает все правильно, но шестой, покачав головой, сказал, что богиня любви и богиня войны Иштар отвернулась от города и от царя.

— Как может быть такое, – спросил Нериглисар, – если она приходила ко мне во сне перед тем, как я взял власть, и обнимала меня жадно, и обхватывала туго своим лоном, и голову мою сжимала между налитыми грудями, и шептала мне на ухо, как смертельно оскорбил ее Амель-Мардук. Вылизывала меня языком, как львица – льва, велела мне пойти и убить его?

Шестой гадатель сказал, что не знает ответа, велел принести ему черную птицу, черного ягненка и черного поросенка. Всех их он зарезал на закате и долго смотрел на их внутренности, а после спросил царя, знает ли тот, чем Амель-Мардук оскорбил богиню?

— Нет, – ответил Нериглисар, – но чем бы он ни оскорбил ее, я смыл это оскорбление кровью.

Пять гадателей, завистливые, словно стая голодных птиц, стали нашептывать царю, что нечего верить шестому, раз его предсказания не подтверждаются ими, и он один говорит об обиде богини. Прости, государь, он дурачок у нас, такие, как он, позорят благородное дело гадателя! Не плати ему денег, государь, отведи на плаху!

Милостив был царь, каждому из пяти по три полоски серебра дал, а шестому ничего не дал, посмотрел сквозь него, и от этого взгляда шестой покрылся мурашками.

Но время шло, а царство не ладилось: все решения, что принимал Нериглисар, все решения, что Набонид одобрял, – такие выверенные, такие умные решения – вели только к горестям и бедам. Как во время голода народ друг друга подавил, хотя царь велел дать всем хлеба, так дальше и шло.

Высоко поднялся отец-Евфрат, разлился больше обычного, омыл берега при входе в город. Там, на левом берегу, было старое кладбище. Когда его строили, река текла еще не так близко, но после многочисленные каналы изменили ее русло. Кладбище оставили и больше не хоронили на нем. А берег потихоньку подмывался и подмывался. И этой весной Евфрат так размыл его, что поплыли тела по воде.

Увидела это одна умалишенная, набрала тройку детских черепов и один собачий, завернула их в пеленки, положила в суму, носила всюду с собой, Вавилон им показывала. Масло растопленное им лила, молоко и говорила:

— Ешьте, ешьте досыта, пейте, пейте от пуза, не лопните! Голодно вам было, холодно, а ну как я вас к груди прижму, а ну как я вас накормлю!

Плыли тела по верху реки, уродливые, вспученные, плыли кости по дну реки, тащило их течение, выносило на берега. Там их находили собаки, грызли, с обезумевшими глазами потом кидались друг на друга, на людей облизывались.

Айарту ходила с платком на лице, не снимая его: ей отовсюду несло трупным запахом. Воду она пила маленькими глотками, иначе сильно тошнило.

Брали люди воду из колодцев, а вода-то была речная. Пили ее, купались в ней, стирали в ней. Бредили ночами, говорили другими голосами, страдали от давно минувшей боли, плакали о любви, что много веков назад обратилась в пыль. Становились не собой, а другими – мертвецами. Помнили их радости, помнили их скорби. Но ладно бы радости, ладно бы скорби!