Книга Вербы Вавилона, страница 93 – Мария Воробьи

— Пусть, – сказал Аран, не сводя с нее яростных глаз. – Пусть. Мне все равно. Ты будешь плакать обо мне, Шемхет, дочь Амель-Мардука?

— Я буду плакать о тебе, – прошептала Шемхет, чувствуя, как его руки коснулись ее плеч. – Я буду плакать так, что свет моих глаз померкнет. Но также сильно я буду плакать о четырех моих маленьких братьях и моем несчастном отце. Не ты ли открыл ворота злу, унесшему их жизни?

Руки его упали, а на лице проступило что-то злое, чего прежде Шемхет не видела.

— Не ты ли сама своими ногами пошла к Валтасару? Или скажешь, он силой тебя увел?

Шемхет вздрогнула, как от удара, отвернулась. Так стояла она, чувствуя, как злые слезы вскипают на ее глазах. А он вдруг продолжил, намного тише:

— Прости меня. Это неважно. Я не хочу ничего знать. Этого не было.

— Я пошла сама, – сказала Шемхет, а внутри нее все скручивалось в узел. – Я пошла к нему сама, но я не знала, я не хотела, чтобы он…

— Я не хочу ничего знать, – опять сказал Аран.

Они стояли друг перед другом, но смотрели в стороны.

Шемхет, чувствуя, что совершает ошибку, но будучи не в силах противостоять чему-то внутри нее, сказала:

— Я рада, что ты жив.

От этих слов он вскинул голову, в глазах его загорелось что-то жадное и горькое.

— Рада, что ты не погиб в бою. От голода или мора. Если бы ты погиб, мне, Шемхет, было бы очень больно.

И так нежно она это сказала, что он снова поднял руки и быстро, ловко коснулся ее головы, отцепил ее покрывало, которое с тихим шорохом пало к ее ногам. Он запустил пальцы в ее темные волосы, склонил голову к ее голове, намереваясь поцеловать, но Шемхет прошептала:

— Это насилие, ты совершишь насилие надо мною.

Аран замер. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, и Шемхет тряхнула головой.

Он выпустил ее.

— Когда ты говорила мне, что не знаешь меня, твои глаза сверкали от слез. Ты любишь меня? Скажи мне правду. Ты же не осмелишься солгать мне в этом? Особенно здесь, в храме богини любви?

— Какая разница, – печально сказала Шемхет, – люблю я тебя или нет. Это уже неважно. Это стало неважно, как только ты открыл врата моему дяде.

Аран уже даже не дернулся, дернулись только его глаза, тоскующие, печальные. Но Шемхет смотрела на него без ненависти, а так, словно решала очень трудную задачу.

И тихо сказала потом:

— Отпусти меня. Пожалуйста. Оставь меня.

Аран опустил руки, отошел, сел на кровать, а она села рядом с ним, искоса поглядывая на него, напрямую смотреть опасаясь.

Лицо у него было черное, очень суровое, таким его Шемхет не видела никогда. И ей хотелось – ей было страшно, но хотелось, хотелось! – чтобы он снова повернулся к ней, чтобы он снова обнял ее, чтобы он поцеловал ее.

А еще больше ей хотелось – о, как она презирала себя, но ей хотелось! – скользнуть речной рыбкой к нему на колени, обвиться вербою, прильнуть губами к его сухим губам.

Она знала, что ей надо или бежать от него, или рвануться к нему, но сделать хоть что-то, потому что руки ее начали трястись, а сердце забило, казалось, огромным колоколом не только в груди, но по всему телу.

Но бежать от него было нельзя – это оскорбило бы Иштар.

Но рвануться к нему было нельзя – это оскорбило бы мертвых и ее саму.

«Пусть сбудется то, что сбудется», – сказала она себе и закрыла глаза. И услышала, как он встал, резко, решившись на что-то. И также резко, почти грубо, он подхватил ее на руки, прижал к себе крепко-крепко.