Книга На червленом поле, страница 108 – Мария Воробьи

Она сказала:

— Я прочитала наконец твое письмо. Последнее, которое ты прислал мне в монастырь. Как ты вообще осмелился его писать? Такая страшная и черная любовь. Зачем она такая?

— Я не знаю, – сказал он. – Я больше ничего не знаю. Только одно я знаю: мне в этой жизни нет другого света, кроме тебя.

И медленно, медленно они потянулись друг к другу, движимые ужасом, одиночеством, страданием.

Он приходит ночью, муж мой, с глазами голубыми, как рассвет.

Розовыми губами он целует меня.

Он приходит жарким полуднем, муж мой, с глазами зелеными, как весенняя листва.

Белыми губами он целует меня.

Он приходит темной ночью, муж мой, с глазами черными, как нераскаянный грех.

Черными губами он тянется к моим губам.

Белыми руками он водит по моему телу, а потом шарит внутри меня – что он хочет отыскать внутри меня, зачем он шарит внутри меня, ведь внутри нет ничего, только я, белая, розовая, красная я, живая я – жива ли я?

Так было испокон веков. Кто-то сажает, а кто-то растит.

Зачем мужчины преследуют нас? Хотят ли они спрятаться в складках нашего тела от ужаса жизни, от зорких чудовищ?

Подходите, подходите, у меня широкие алые юбки, я сильнее любого зла, вы скорее умрете, чем признаете это, но вы чувствуете это, правда?

Катерина, Катерина, о святая Катерина, моли Бога о нас, ты невеста, и я – невеста.

За цветами следуют плоды.

Клонишь усталую голову на мое лоно.

Жизнь даровать – это же сложно.

Жизнь даровать – часть отдать.

Ах, что мы наделали!

Что мы наделали!

В середине сумрака ночи Сезар проснулся – резко, словно его окатило водой. Некоторое время он смотрел в потолок, а потом встал, не глядя направо. Он знал, что туда нельзя смотреть. Что в темноте можно увидеть что-то такое, чего ему видеть нельзя.

Он спешно оделся, внимательно не глядя на кровать.

Туда нельзя было смотреть.

Он взял огниво, высек искру, зажег свечу.

Да, да, так будет лучше – ведь совсем темно. Ставни закрыты, чтобы не было видно греха. Чтобы не было видно страха и сомнений.

Сезар нашарил свой меч, пристегнул его к поясу.

Бежать, бежать отсюда.

Он шагнул к двери, взялся за ручку – металл холодил руку. Но в первый раз в жизни Сезар горел в лихорадке весь, целиком, сгорая, и даже думать не мог.

Он распахнул дверь. За дверью была тьма. За дверью щерилась пустота.

Он словно не мог уйти, не посмотрев в последний раз на ту, что лежала на кровати. Он почувствовал, что тугая жила, висельная веревка тянет его обратно к кровати.

Как заколдованный, он повлекся за этой силой, потянулся туда, маленькими шагами, против собственной воли. Он сел на кровать, поднес свечу и потом лишь посмотрел на нее.

Она спала. Грудь ее почти не вздымалась. Лицо ее было бледным, предсмертным, восковым, мраморным. Разве человек может быть так бледен, как она?

Может быть, она мертва? Может быть, она тоже умерла – и все это привиделось ему, от горя потерявшему рассудок?

Медленно-медленно, тихо-тихо текли капли воска по свече. Пламя потрескивало, а в остальном мир молчал. Петух не кричал, жаворонок не пел, монахи не заводили молитвы. Мир плыл в предсмертной дреме, застыв и увязнув в тишине.

А Сезар смотрел на нее.

Капля воска сорвалась со свечи и ударилась о ее щеку.