Книга Вепрь, страница 80 – Николай Иванников

…В понедельник, 6 августа, состоялось открытие выставки. Народу собралось много, даже больше, чем Соня ожидала. Учителя из ее школы, друзья со своими родителями, знакомые по художественной школе, незнакомые люди. Ей дарили цветы, поздравляли, целовали, и она гордилась собой, своей победой. Роберт Григорьевич с застывшей улыбкой стоял в нескольких шагах от неё, принимая свою долю поздравлений и пожимая руки, но что-то было не то в его лице. Даже не в лице — в глазах. Какая-то грусть.

Позже, когда стали понемногу забываться и выставка, и сцена в мастерской, Соня узнала, что в те дни, когда она упивалась собственной славой, Роберт Григорьевич разводился со своей женой. Месяц испытательного срока, который им дали в суде на раздумье, он жил в своей мастерской, сплошь заваленной пустыми бутылками. Просыпаясь поутру, не успев отойти от предыдущего похмелья, он высасывал из горлышка бутылку вина и падал без памяти до следующего пробуждения.

В те дни Соня редко появлялась в мастерской. Не потому, что боялась пьяных: ей частенько приходилось помогать матери тащить отца от дверей квартиры, куда его приволакивали более стойкие собутыльники, до кровати, выслушивая его невнятное бормотание. Она боялась однажды утром найти наставника мертвым; мысль эта буквально парализовывала ее, подавляя желание хоть чем-то помочь ему. Хотя как она могла поддержать, какими делами? А словами… Для этого надо не только уметь говорить, но постараться, чтобы слова дошли до отравленного вином сознания, а ей не под силу было ни то ни другое.

Однако все в жизни проходит, вышел из своего затяжного пике и Роберт Григорьевич. Однажды утром, в начале сентября, решившись всё-таки навестить его мастерскую, Соня застала там прежнего наставника. Он был свеж, подтянут и от него снова пахло одеколоном и красками. Бутылки исчезли. Стоя в задумчивой позе перед холстом, художник поглаживал аккуратно подстриженную бороду.

— Вот, — обратился он к Соне, — задумал новую вещь и никак не могу приступить. Эскизов, понимаешь ли, полный стол, а на холст рука не подымается. Дрожит, понимаешь ли.

Он вдруг рассмеялся. Соня тоже улыбнулась.

— Всё по-прежнему, Софья?

Не поняв, что он хотел этим сказать, она тем не менее кивнула. Учитель снова засмеялся.

— Тогда, может быть, сходим в пельменную? Я чертовски хочу есть, у меня живот к позвоночнику прилипает.

Соня с сомнением посмотрела на его живот, который выпирал из-под ремня брюк, и кивнула.

На следующий день она узнала, что со своей семьей Роберт Григорьевич больше не живёт.

* * *

Время шло, и к тринадцати годам Соня из хорошенькой девочки превратилась в настоящую красавицу. Многие ее одноклассницы еще отличались от девочек только тем, что теперь регулярно вставляли себе в трусики толстые прокладки из марли и ваты и сразу же становились хмурыми, надутыми, а некоторые из этих чисто физиологических процессов научились извлекать даже кое-какую выгоду: едва месячные давали о себе знать, как они сразу брали у доброй медсестры Катерины освобождение от физкультуры. В остальном же они оставались ещё девочками — тонконогими, с острыми, выпирающими коленками, неуклюжими, почти плоскими. Лишь немногие почувствовали себя женщинами, что являлось предметом их особой гордости перед остальными.