Книга Вепрь, страница 77 – Николай Иванников

На дворе сочилась морось из гонимого ветром холодного тумана, сквозь него с трудом проглядывали тени притихших домов и несуразные силуэты раскачивающихся деревьев. Школьная площадка была выложена из прямоугольных бетонных плит, в стыках между ними частенько застревали женские каблучки и колеса велосипедов, а сейчас в них струились ручейки, вытекающие на дорогу и образовавшие там уже довольно солидную тёмную лужу с бензиновыми пятнами.

Дети перешли через площадь, обошли лужу, и вдруг Соня заметила под раскидистой опавшей березкой Витьку Самохина, размахивающего руками перед бледным личиком Машеньки Лисовских. Мальчишка что-то отрывисто кричал, Машенька, испуганно закусив губу, часто моргала. Казалось, она вот-вот заплачет.

Соню это насторожило. Самохин совсем не из тех, с кем Машенька водила знакомство: он был двоечник и закоренелый хулиган, она же — круглая отличница примерного поведения.

Соня с Ромкой подошли ближе. В глазах Самохина бушевала настоящая ярость, у Машеньки дрожали щеки. Голос мальчишки гремел барабаном, разрывая туман в клочья.

— Так и скажи, что пожалела! — орал он, к его толстый короткий палец упирался то в Машеньку, то в пелену тумана над ее головой, то в собственную грудь. — Мария в твою сторону даже не смотрела!

Машенька что-то лепетала, пытаясь оправдаться, но Самохин её не слушал. Он продолжал кричать, с каждой секундой выдавая все больше децибел.

— Не ври, не ври!

Соня знала, в чём тут дело. Самохину сегодня не повезло точно так же, как и Ромке Чернову. В середине урока Марии Сергеевне пришло в голову устроить письменную проверочную работу по трем последним параграфам учебника. Целых пятнадцать минут Самохин тщетно выпрашивал у Машеньки её тетрадь. Он не надеялся, конечно, что учительница поверит в то, что он сам написал работу на «отлично», на тройку можно было надеяться, а большего ему и не надо.

— Не ври, понятно?! Сейчас по лбу дам, что бы больше не врала!

А вот это уже было серьёзно. Дать по лбу для него — раз плюнуть. Когда Соня с Ромкой поравнялись с ними, девочка замедлила шаг, посмотрела на своего спутника. "Ну, — просили ее глаза, — сделай же что-нибудь, ты же мужчина". Ромка сделал удивлённый вид, когда Соня остановилась.

— Ты что?

Она кивнула на Самохина, ядовито прищурившись.

— Ну и что? — недоумевал Ромка. — Это их дела, пусть сами и разбираются.

Внешне он остался равнодушным, только глаза распахнулись, зрачки превратились в чёрные точки, взгляд забегал. Ромке ужасно не хотелось драться. Да он и не умел.

— Ну что, пойдём? — нетерпеливо спросил он.

Она покачала головой, уже не глядя на него. Она смотрела на Машеньку и Самохина. А тот продолжал горланить, руки его взмывали в воздух, опускались, напоминая ветряную мельницу. По Машенькиному лицу уже покатились первые слезинки.

Соня почувствовала, что закипает. И не потому, что не могла выговориться; нет — она не терпела несправедливости. Крепко стиснув зубы, Соня выхватила из рук опешившего Чернова свой портфель и, размахнувшись, врезала им Самохину по голове. Тот мгновенно умолк; стало так тихо, что было слышно, как туман опускается на жухлую траву.

— Ты что, ты что? — бормотал он, схватившись за голову и пятясь.

Соня опять размахнулась, и портфель снова опустился на его голову. И. еще два раза. Самохин пятился, закрываясь от ударов руками.