Книга Любовный треугольник, страница 159 – Элла Савицкая

— Значит, я прав был, — с презрением. — У тебя есть кто-то.

— Нет. Но разве чтобы понять люблю я жену или нет, нужен кто-то ещё?

— Неблагодарный! — резко схватив меня за ворот свитера, Артуш рывком притягивает меня к себе, — Как можно её не любить?

— Любят не за что-то, — позволяю ему эту несвойственную ему вспышку.

— Значит, решил окончательно?

— Да.

Еще раз дернув меня, рычит в лицо:

— Не оценил моей девочки. Где ты ещё найдешь такую? Нигде. Нет таких больше. А ты ее разведенкой оставляешь, ни стыда у тебя ни совести, Давид. Пожалеешь еще. Сильно пожалеешь.

Разжав пальцы, быстрым шагом выходит из кабинета и громко хлопает дверью.

Сцепив зубы, выдыхаю через нос.

Пульс глухо колотится в ушах. Чтобы хоть как-то успокоить его, сгребаю с подоконника пачку сигарет. Выбив одну, чиркаю зажигалкой и глубоко затягиваюсь.

Знаю, что они успокоятся. А если нет, то это не моя зона ответственности. Моя зона — это Ани и пацаны.

И даже если Артуш будет беситься, ее мать так или иначе будет с ней. Они с ней слишком связаны. Даже чересчур, я бы сказал, но кто я такой чтобы судить?

Моя мать вообще в жизни делает всё, что систематически меня ломает. Гаянэ также ломает Ани, хотя сама того даже не понимает.

Пока курю, снова звонит мой мобильный. На этот раз Мариам.

Едва поднимаю трубку, как слышу шокированное:

— Это правда? Давид, вы разводитесь?

Как быстро разносятся новости. Выдыхаю дым через нос.

— Да.

После разговора с Артушем нервы звенят.

— Как? К-как? Я только что говорила с Ани. Она вроде как не против. Я не понимаю…

— А что понимать? Ни она ни я так жить не хотим.

— Давид… но она же не готова была к этому, — понизив голос, намекает на ее истерику.

— Тогда не готова. Сейчас выросла и иначе смотрит на вещи.

Мари замолкает, а я даю ей время на осмысление.

Сестра в шоке. Мари хоть и знала, что мы разъехались, но явно не предполагала, что дойдет до развода. Нас учили, что разводиться плохо. Несмотря на то, что большая часть Армении давно не придерживается всех этих древних устоев, наши семьи всегда были категоричны к этому вопросу также, как и к смешению крови.

— Боже, — шепчет пораженно, — боже мой. Давид это же все меняет. Надо сказать Оле.

— Не вздумай, — на инстинктах продаюсь вперёд, не замечая, как ломаю сигарету.

— Почему?

— Потому что ещё нельзя, — рявкаю резко.

Пока у меня не будет на руках свидетельства о расторжении брака я не хочу, чтобы Оля знала.

Чёрт, да я даже не знаю нужно ли ей это…

— Но просто хотя бы сказать, что ты разводишься, — эмоционально тараторит Мари, — мы о тебе два года не говорили. Она запретила напрочь, но это же совсем другое дело.

Ошпарив пальцы, отбрасываю сигарету в пепельницу.

— Я сказал — нет. Поклянись, Мари!

— Но…

— Мариам!

Слышу, как она судорожно тянет ртом воздух.

— Это неправильно. Оля должна знать.

— Она узнает. Потом. Когда я сам скажу. Поняла меня?

— Да…

— Ты все-таки сделал это? — Враждебно выплёвывает в трубку отец.

— Не я, а мы. Заявление обычно оба подают.

Оставив мою реплику без ответа, скидывает звонок.

Я же, закатив глаза, откладываю телефон.

Привыкание к новым реалиям ему и Артушу даётся сложно. Они оба общаются со мной, скрипя зубами. Отец еще несколько раз пытался поговорить на той неделе, Гаянэ тоже приходила. Но она, скорее, по велению мужа. Общалась со мной в ином ключе.