Книга (не) Моя доярушка, страница 70 – Анастасия Боровик

— Сиди, не двигайся, если жить хочешь.

Инна, уже изрядно набравшаяся, продолжает гнобить Машу:

— Ой, Машка, кажется, оливье пересолила!

Маша растерянно пробует салат:

— Серьезно? Ой, как плохо…

— Оливье отличное, — бросаю я и накладываю себе целую гору, демонстративно отправляя первую ложку в рот.

Но Инна не унимается:

— Ой, Машка, подвинься — что-то килограммы наела.

Мне и Серёже не по душе то, что мы слышим и видим, впервые сталкиваемся с такой неприкрытой завистью. Обычно мужчины не обращают на это внимания, но у меня есть сестра, которая постоянно твердит о коварстве женщин. Да и Серёже приходится часто выслушивать Беллу и вникать в её слова.

Поднимаюсь, беру Инну за руку и пересаживаю на своё место, а сам присаживаюсь рядом с Машей на узкий диванчик.

— Посиди на отдельном стуле — тебе так будет удобнее. А то слишком много тебя стало.

Инна кривится, а Арина ехидно ухмыляется.

Остальное время сидим тихо. Только подружки с Володей что-то шепчутся в углу. Мы с Сережей уже не вызываем у них прежнего энтузиазма. Впрочем, и Маша, сидящая между нами, заметно напряжена.

— Пойду чайник поставлю… — резко встает и выходит из комнаты на кухню.

Серёжа, уже наевшийся, развалился на стуле, едва борясь со сном под болтовню девушек. Пора уходить. Но просто так выскользнуть не получится, мне нужно попрощаться с Машей. Я покидаю комнату и направляюсь в сторону общей кухни. Захожу и вижу старый, местами потёртый линолеум и выцветшие обои. В помещении никого нет, кроме Маши, которая стоит у окна и смотрит вдаль.

Подхожу сзади, вдыхаю запах ее волос — горьковатый от лака, сладкий от шампуня, теплый, родной. Она вздрагивает и оборачивается. Глаза грустные, зрачки расширены, губы чуть дрожат.

— Что-то не так?

— Второй худший день рождения в жизни.

Голос сдавленный. — Первый был, когда мама умерла за неделю до него.

— Это из-за меня… Прости, что испортил день рождения.

Вздыхаю, поворачиваю ее к себе. Касаюсь носом ее виска, провожу по волосам. Грудь ее вздымается часто-часто, пальцы сжимают край подоконника.

Мне безумно хочется обнять её, прильнуть губами к её трепещущей шее, сжать её бёдра, увидеть розовые круги вокруг её груди и целовать их... Но мне необходимо взять себя в руки, прийти в чувство.

— Тебе было хорошо с ним? Лучше, чем со мной? Зачем ты уничтожила все, что у нас было...

Она дергается, занимает оборонительную позу — спина прямая, подбородок вверх, но губы дрожат.

— Я не уничтожала... Послушай...

Но я уже ничего не слышу. Маша прижата мной к стене, мои губы на ее губах, зубы впиваются, помада размазана, вкус горький, как эта вся ситуация. Она отвечает мне с той же страстью, как и раньше, а я уже поднимаю ей платье, касаясь нежного бедра.

У нее есть парень, — сказал Володя, и меня снова кроет. Я с трудом отрываю себя от нее и говорю сквозь зубы.

— Тебе правда все равно, кому и с кем изменять? — голос хриплый. — А что скажет твой... Игорек? Или уже нового нашла?

Ладонь со всей злостью врезается в стену. Маша вздрагивает, прикрывает лицо руками — будто я чудовище, будто боится, что ударю. Черт... Да я бы и пальцем не тронул. Никогда.

— Марко... — шепчет она. Пауза. Потом голос крепнет, становится тверже, холоднее: — Никогда. Слышишь? Никогда больше не подходи ко мне.