Онлайн книга «Русские поэты. Предсказанный уход»
|
Петра Орешина арестовали 28 октября 1937 года. В Бутырской тюрьме его полгода сильно избивали, пытали – выбили показания на его друзей Павла Васильева и Сергея Клычкова, заставили оговорить самого себя – признаться, что занимался «террористической и контрреволюционной деятельностью». 15 марта 1938 года приговорён к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Прах закопали где-то на расстрельном полигоне НКВД «Коммунарка». С гибелью Орешина никого из отцов-основателей «новокрестьянского» направления не стало. Само это понятие было вытравлено из советской литературы… Столько, сколько сделал полуграмотный «кровавый коротышка», шеф НКВД нарком Ежов для усекновения русской поэзии и литературы, не сделал никто ни до него, ни после. В приведенном нами списке – поэты и писатели, которые жили и работали в Москве. А сколько их еще казнили в Ленинграде, в других городах советской республики! То, что и сам Ежов будет объявлен «врагом народа» и расстрелян, – слабое утешение. Дедушка и смерть Боялся ли поэт Николай Клюев смерти? Не то чтобы боялся, но постоянно чувствовал на затылке ее ледяное дыхание, что находило отражение в его стихах на всем протяжении творчества. Он активно участвовал в первой русской революции 1905–1907 годов в качестве агитатора, за что полгода провел в тюрьмах. Затем его жестко прессовали в узилище за отказ служить в армии и брать в руки оружие. Ну как тут не появиться мрачным мотивам: Я надену черную рубаху[12] И вослед за мутным фонарем По камням двора пройду на плаху С молчаливо-ласковым лицом. Вспомню маму, крашеную прялку, Синий вечер, дрёму паутин, За окном ночующую галку, На окне любимый бальзамин, Луговин поёмные просторы, Тишину обкошенной межи, Облаков жемчужные узоры И девичью песенку во ржи… 1908 г. «Не жди зари, она погасла Как в мавзолейной тишине Лампада чадная без масла…» – Могильный демон шепчет мне. 1910 г. Осенюсь могильною иконкой, Накормлю малиновок кутьей И с клюкой, с дорожною котомкой, Закачусь в туман вечеровой… В глубине народной незабытым Ты живешь, кровавый и святой… Опаленным, сгибнувшим, убитым, Всем покой за дверью гробовой. 1912 г. В час зловещий, в час могильный Об одном тебя молю: Не смотри с тоской бессильной На восходную зарю… Не забудь за далью мрачной, Средь волнующих забот, Что взошёл я новобрачно По заре на эшафот… Дата не определена Октябрьский переворот и последующая братоубийственная бойня густо разлили красную краску не столько по знаменам большевиков, сколько по улицам городов и весей, степям-ковылям многострадальной России. Проснуться с перерезанной веной, Подавиться черным смерчем… Наши дни багровы изменой, Кровяным, веселым ключем. На оконце чахнут герани: У хозяйки – пуля в виске… В маргариновом океане Плывут корабли налегке… Только яростней солнца чайте, Кумачневым буйством горя… Товарищи, не убивайте, Я – поэт!.. Серафим!.. Заря!.. 1918 г. Да, товарищи могли запросто хлопнуть «кулацкого» поэта. В гегемонах нынче пролетариат, а этот, вишь, какой-то свой «мужицкий рай» воспевает! В васильковое утро белее рубаха, В междучасие зорь самоцветна слеза… Будет олово в горле, оковы и плаха И на крыльях драконьих седая гроза! 1919 г. Меня хоронят, хоронят… Построчная тля, жуки Навозные проворонят Ледоход словесной реки. Проглазеют моржа златого В половодном разливе строк, Где ловец – мужицкое слово За добычей стремит челнок. Погребают меня так рано, Тридцатилетним бородачом, Засыпают книжным гуано И брюсовским сюртуком… Я из ста миллионов первый Гуртовщик златорогих слов, Похоронят меня не стервы, А лопаты глухих веков. Нестерпим панихидный запах… Мозг бодает изгородь лба… На бревенчатых тяжких лапах Восплясала моя изба. 1921 г. |