Книга Сезон непрочитанных писем, страница 42 – Татьяна Ганская

Но за всей этой искренностью скрывалась невидимая стена. Она ни разу не упомянула последние десять лет. Ни слова о браке, об охлаждении, об измене, об отъезде. В её рассказах не было мужа, не было квартиры на высоком этаже, не было эклеров, купленных не для неё.

Эрик, кажется, этого не замечал. Или не спрашивал. Или знал, что спрашивать не стоит. А Марта решила: если не называть это вслух, если не прикасаться словами к прошлому, оно само отступит. Сотрётся. Забудется. Уйдёт. Всё, чего не касаются руки, рано или поздно исчезает.

Она не знала, как долго сможет хранить молчание. Иногда по вечерам, особенно когда город за окнами замирал под натиском тумана и в уличных фонарях плавала мелкая взвесь осени, она ловила себя на мысли, что хочет всё рассказать. Просто сесть рядом с Эриком, посмотреть ему в глаза и выложить всё, как карты на стол: вот моя история, вот мой чемодан боли, вот то, что я прячу за улыбкой. Но в следующий же миг ей становилось страшно. Она словно шла по узкому мосту без перил — стоит оступиться, и всё, что она с таким трудом несёт, может рухнуть в бездну. А вдруг он увидит в ней не ту, что перед ним, а ту, что осталась в прошлом? Слабую, неуверенную, обманывающуюся, покинутую.

Она не хотела быть жалкой в его глазах. Хотела быть сильной, светлой. Такой, какой, казалось, он её и увидел — женщиной, которая умеет начинать с нуля. Не с руин, а с новой страницы. Может, именно поэтому она так тщательно обходила стороной всё, что касалось её прежней жизни. Как будто тщательно запирала за собой дверь в старую квартиру, в прежнюю себя.

Пока она не готова. Пусть всё останется внутри. Там, где тихо. Где боль не слышна. Где ни один вопрос не прозвучит.

Эрик не торопил. Не лез в душу. Он слушал, когда она хотела говорить, и молчал рядом, когда молчание было нужнее. И Марта ценила это больше всего.

И всё же иногда, когда она случайно встречалась взглядом с собой в зеркале, она думала: «А что, если он узнает? Если однажды сам спросит? Смогу ли я тогда соврать? Или всё-таки выберу правду?»

Ответа не было.

Только ветер за окном, гнавший по брусчатке жёлтые листья, и сердце, сжимавшееся от одного-единственного чувства — страха быть непонятой.

* * *

Казалось бы, в доме всё замерло в ожидании. Словно мебель — старая, с потёртыми латунными ручками, стулья с вмятинами на сиденьях и спинках, фарфоровая лампа на тумбе — все они наблюдали за Мартой и Эриком молча, но с каким-то живым интересом. Они были свидетелями чужих жизней, чужих рук, чужих голосов. И теперь, в эту погожую субботу, в их бытие вторглась перестановка. Как глоток свежего воздуха.

Марта и Эрик смеялись. Их охватывала непривычная лёгкость, словно всё, что было до и тянуло вниз, отступило хотя бы на время. Даже фортепиано удалось передвинуть. Тяжёлое, массивное, с бронзовыми петлями и облупленным лаком, оно послушно покатилось, потому что стояло на старинных, но ещё рабочих колёсиках. Оно будто вздохнуло, меняя своё место, точно само искало перемен.

— Я уверена, что здесь ему будет лучше, — сказала Марта, поправляя выбившуюся прядь волос, и снова засмеялась. Как давно она не смеялась просто так, от приятной усталости и ощущения тепла рядом.

Эрик отозвался ей улыбкой, но в этот момент взял в охапку открученные ножки от старого обеденного стола, не заметив, как одна из них выскользнула у него из рук. Тяжёлая древесина со звонким стуком ударилась о его ногу.