Книга Сезон непрочитанных писем, страница 44 – Татьяна Ганская

Он стоял, прислонившись к стене, с привычной полуулыбкой, которая уже перестала её смущать, но всё ещё удивляла. Эрик умел быть рядом так, что невозможно было чувствовать себя одинокой.

— Ну конечно, — усмехнулась Марта, — миллионы в валюте «пыль и воспоминания».

Коробка действительно казалась тяжелее, чем должен был бы весить пустой картон. Что-то в ней было — что-то важное, спрятанное очень глубоко, но тщательно хранимое. Она смахнула с неё пыль, прочертив пальцем по картону лёгкую дорожку, как если бы очищала окно в прошлое.

Сколько эта коробка пролежала внутри фортепиано? На вид — как минимум несколько десятилетий. И может быть благополучно бы лежала и дальше, если бы не перестановка мебели. Инструмент двигали и когда готовили квартиру под сдачу, и сейчас.

Марта оглянулась на Эрика — тот деликатно отвернулся, давая понять, что не претендует на чужое. Она, не зная, чего именно ждёт, но ощущая, как внутри медленно нарастает дрожь предчувствия, направилась на кухню за ножницами.

Верёвка на коробке оказалась туго затянутой, и развязать узлы не вышло — будто сама бабушка хотела, чтобы её тайна осталась не тронутой ещё немного. Ножницы резанули по шершавой, натянутой, как струна, верёвке, и та послушно поддалась. Марта сняла крышку — медленно, словно опасалась, что внутри не просто старые бумаги, а прошлое, способное задохнуться от света.

Письма. Плотные пачки писем, аккуратно сложенные, как книги на полке. Конверты разного размера, цвета, фактуры. На одних — марка с морским пейзажем, на других — выцветшие чернильные штампы, похожие на росчерки судьбы. Но каждый был адресован на этот самый дом, на улицу с чайками и острыми черепичными крышами, и в каждом получателем значилась её мать — только девичья фамилия: не та, которую носила сама Марта до брака, а та, что значилась в старых школьных аттестатах и свидетельствах.

Марта осторожно взяла одно письмо, словно боялась, что хрупкая бумага может рассыпаться в пыль. Она провела пальцем по знакомым буквам адреса, по почерку, который был ей незнаком. Он не принадлежал ни бабушке, ни матери, ни кому-то из родственников. Какой-то чужой. Почерк, в котором было что-то личное, даже интимное.

— Да, это отнюдь не миллионы… — с иронией и мягкостью в голосе протянул Эрик, отхлёбывая из чашки оставшийся кофе. Он не делал попыток подойти ближе, но взгляд его был сосредоточен.

— Пока не знаю, — прошептала Марта. — Может, и миллионы. Только другого рода. Ведь кто-то зачем-то старательно это спрятал от чужих глаз.

Она развернула первый конверт. Бумага внутри была чуть хрупкой, но ещё вполне читаемой. Сердце её дрогнуло, как если бы она заглядывала в чужую жизнь или, быть может, в свою собственную, о которой ей просто забыли рассказать.

Марта аккуратно доставала письма из коробки — они были на пожелтевшей бумаге, со следами времени на уголках. Некоторые конверты украшали цветные марки, на других чернила потускнели от лет. Содержимое пока оставалось тайной, но в самой находке было что-то чарующее, будто сундук с сокровищами, забытый в недрах дома, наконец, нашёлся в нужное время.

— Ого… — тихо выдохнула она, пересчитывая. — Здесь, кажется, целая переписка.

— По объёму похоже, что и не одна, — Эрик подошёл ближе и заглянул через плечо. — Интересно… какие марки! Видишь, здесь дата на штемпеле.