Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 30 – Ира Орлова

— Осторожно, — голос Олега звучит вполголоса, возле моего уха.

Его руки ловят меня так уверенно, что даже мысль упасть кажется нелепой. Он прижимает меня чуть ближе, и в его улыбке проскальзывает лёгкая насмешка.

— А то мне придется тебя не только возить, но и на руках везде носить.

— Да я сама… — отвечаю, но смех всё же вырывается из груди.

— Держись крепче, героиня, — Олег шагает по лужам, не обращая внимания на брызги, и несёт меня к подъезду, словно это самое естественное в мире.

И именно в этот момент всё тепло обрывается, как будто кто-то роняет на меня ведро ледяной воды.

Возле подъезда стоит — Тимур.

Высокий, тёмный, неподвижный, словно часть ночи. На нём всё просто: рубашка, заправленная в тёмные брюки, но в его облике есть то напряжение, от которого мурашки бегут по спине. Плечи чуть поданы вперёд, руки в карманах, но не для тепла — а чтобы, кажется, сдержать себя. Челюсть сжата, под скулой ходит жёсткая мышца.

И взгляд.

Он прожигает Олега насквозь, останавливаясь на его руках, которые всё ещё держат меня. Этот взгляд не просто злой — в нём есть собственническое, хищное, то, что я когда-то знала и, казалось, забыла. Но вот он — тот самый Тимур, который не терпит чужих рук там, где, по его мнению, должно быть только его касание.

У меня в груди всё сжимается. Смех растворяется без следа. И в какой-то миг мне кажется, что в воздухе между ними уже пахнет грозой — сухой, тяжёлой, готовой сорваться в любой момент.

— 20 —

Тимур

Утро.

Тяжёлое, как свинец. С того момента, как открыл глаза, уже знал, что этот день будет паршивым. Не то чтобы я верил в предчувствия, но это ощущение — оно не про мистику. Оно про опыт. Когда ты уже проходил через подобные дни и точно знаешь: всё пойдёт не так, и единственное, что от тебя требуется, — дожить до вечера, не потеряв лицо.

Мы едем к Насте.

Я ненавижу этот путь.

Эти однообразные улицы, одни и те же перекрёстки, серые дома, облупленные фасады — всё как зарубки на карте моей личной истории. По ним можно отследить, как постепенно рушилась жизнь: дом за домом, поворот за поворотом, шаг за шагом.

Каждая кочка на дороге будто напоминает, что я везу сына туда, где его ждёт не радость, а пустота. Но Богдан этого не понимает. Для него слово «мама» всё ещё звучит, как в детстве: мягко, светло, без сомнений. Он верит, что за дверью её комнаты всё будет как раньше. Что стоит лишь войти — и время отмотается назад, вернёт то, чего уже не вернуть.

В супермаркете он носится между стеллажами, как маленький вихрь. Ноги мелькают, руки тянутся ко всему сразу. Он не ходит — он летает.

— Это мама любит… и это… О, а вот это мы вместе ели! — говорит он, не останавливаясь, даже не оборачиваясь. Скидывает всё в корзину так, будто она бездонная.

И сегодня я не говорю «хватит». Не напоминаю, что сладкое вредно, что всё это не влезет в пакет. Мне всё равно. Пусть берёт, что хочет. Пусть хоть весь багажник забьёт «вкусняшками». Главное — чтобы мы быстрее закончили, и я смог выдохнуть.

Я иду за ним молча, держа корзину, и чувствую, как в груди стягивается тот самый невидимый стальной обруч. Знакомое ощущение. Давление внутри поднимается, словно я не продукты везу, а бомбу с часовым механизмом. И знаю точно — время на табло почти вышло.