Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 77 – Ира Орлова

— Ага, — признаю. Горло снова перехватывает. — Но мне от этого… мерзко. Как будто он не от дущи это делает, а доказать что-то, показать, заставить быть должной и обязанной. В очередной раз…

— Да и фиг с ним, — мягко говорит она. — Завтра будешь шашкой махать и сама всё решать. Сегодня пусть он парится. И не придумывай себе карательные квесты «продать, вернуть, страдать». Это всё успеется. Хорошо?

Я молча киваю. Грею руки о кружку с горячим чаем.

Светка хлопает ладонями, словно даёт старт.

— Так. План-ураган такой. Ты идёшь в душ. Долгий, горячий. Не спорь. Я сейчас сварю тебе что-то простое. Тебе надо поесть. Потом я разложу всё, что пришлют эти… хорошие люди, и мы вместе решим про зал и время. Поняла?

— Поняла, — шепчу еле слышно. И вдруг очень хочется подчиняться. Не думать и хоть на мгновение расслабиться.

— Иди, — улыбается она, поднимаясь и касаясь моей щеки костяшками пальцев. — Перезагрузимся. А дальше — будем жить. Что нам еще остается, подруга.

Поднимаюсь, слышу, как за спиной она начинает хлопать дверцами гарнитура. Иду в ванную, закрываю дверь, опираюсь ладонями о раковину и смотрю на своё отражение.

Повезло мне с подругой.

— 40 —

Поминки проходят в тумане.

Вилки звенят о тарелки. Кто-то тихо произносит «царствие небесное». Кто-то наливает понемногу, чтобы помянуть.

Я сижу у стены и смотрю в одну точку. На белую складку скатерти, которая упрямо не разглаживается. Вот и закончилось. Всё.

Слова людей проходят мимо, будто через вату. В груди пустота.

Слева от меня Светка. Мы сидим рядом, она периодически гладит мой локоть в ободряющем жесте.

Напротив — мамины подруги с работы. Они начинают вспоминать: «А помните, как она…» или «Какая была тактичная».

Соседка тётя Рая вытирает уголки глаз салфеткой. Я упорно смотрю на складку скатерти, чтобы не утонуть в своих воспоминаниях и боли.

В зале вдруг намечается лёгкое оживление. Дверь открывается, холод с коридора обдувает плечи, и я автоматически поднимаю взгляд.

На пороге — Тимур. Рядом его родители. Отец в строгом тёмном костюме, мама в черном платке. Мы встречаемся глазами и бывший первым отводит взгляд.

Мама Тимура быстро подходит ко мне. Она движется уверенно, через весь зал, раскинув объятия, как делают обычно женщины ее поколения, с искренним теплом в глазах.

— Алиса, доченька, — она обнимает меня крепко. — Держись. Очень жалко… Очень. Хорошая она была… Светлая. Мы все помним.

Киваю, глотаю воздух. Слова не выходят. Только кивок. И ещё один.

Отец Тимура стоит чуть в стороне, сжимает спинку стула, тихо, по-мужски коротко говорит:

— Сватью жалко. Не чужая была. Царствие ей…

Киваю снова. Хочется исчезнуть.

По залу прокатывается тихий шёпот. Кто-то узнаёт их, кто-то переговаривается: «Это же Колесниковы», «Надо же, пришли».

Где-то гремит посуда, кто-то начинает наполнять стаканы. Мне же становится тесно.

Слишком много людей, звуков, чужих «соболезную». Я встаю, почти не чувствуя ног, и выскальзываю в коридор, а оттуда — на улицу.

Там холодно и тихо. На асфальте лужи, небо висит низко. Я делаю шаг на крыльцо, вдыхаю воздух так, что режет горло. Обхватываю себя руками. Стремлюсь стать камнем. Пожалуйста, хоть на минуту — камнем.

— Я не стал приезжать на кладбище, — слышу за спиной его голос. — Подумал, тебе будет неприятно меня видеть.