Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 97 – Ира Орлова

Тимур берет йогурт со столика и аккуратно открывает крышечку.

Не глядя на меня, он вкладывает маленькую ложку мне в ладонь, надежно подстраховывая мои пальцы своими.

Первая ложка. Вторая. Как только он подносит третью, я резко, но не сильно, отодвигаю руку в сторону. Хватит.

— Достаточно. Спасибо.

Он лишь скупо кивает.

Я думаю сказать про деньги. Что «я всё верну», но понимаю, что сейчас это прозвучит жалко. И всё равно спрашиваю:

— Это же ты?.. — качаю головой в сторону операционной.

Тимур смотрит прямо.

— Я, — говорит просто. — И я ничего от тебя не жду взамен. Ни слов, ни жестов. Ничего. Мне так спокойнее — знать, что тебе поставили лучшее из того, что можно поставить.

— Ты и с операцией маминой помог и с ее похоронами, — напоминаю я упрямо, не зная, зачем. — Это… слишком много.

— Для меня «слишком», — он устало проводит ладонью по лицу, — оставить тебя опять одну и делать вид, что я «уважаю твой выбор». Моё «уважаю» один раз стоило нам обоим слишком дорого. Второго такого урока я не потяну. Так что… извини, но тут я буду поступать так, как считаю правильным.

Он замолкает. Мы просто рассматриваем друг друга, будто видим впервые.

— Хорошо, — говорю я неожиданно для самой себя. — Как хочешь.

Тимур закрывает эту тему. Проверяет температуру. Накрывает меня пледом. Ставит стакан с водой ближе.

— Я на полчаса выйду — поговорю с доктором, сделаю пару звонков по работе, — произносит он уже спокойно. — Потом вернусь. Если что — жми кнопку. И… — он запинается, — если что-то нужно, то просто позови. Я здесь. За дверью.

— Тимур, — останавливаю его, когда он уже делает шаг прочь.

Оборачивается. И я вдруг не нахожу слов. Все правильные фразы кажутся глупостью.

— Спасибо, — получается глухо.

Он едва заметно качает головой, беззвучно отвечая "не надо". Но слова не срываются, он просто смотрит. Целая, невыносимо долгая секунда полного молчания.

В этом взгляде, в этой паузе, сконцентрировано всё, что никогда не удастся вместить в речь: годы взаимной боли, привычка держать себя в ежовых рукавицах и ничего не показывать, и самая новая, самая хрупкая из всех привычек — не уходить от проблем.

После его ухода в палате снова становится гулко. Я смотрю в потолок и вдруг понимаю, что плачу.

Не от безнадёги. Не от боли. От другого. От того, что я — не одна. В этой проклятой больнице есть человек, которому на меня не плевать.

У меня снова сжимается горло, но на этот раз не от страха, а от прорвавшихся чувств. Слёзы текут горячими струями прямо в уши, и я не вытираю их. Пусть идут.

Впервые за долгие, изматывающие месяцы мне можно просто лежать и дышать, потому что кто-то молча всё решит.

Закрываю глаза и позволяю себе абсолютную роскошь: плакать и знать, что за этой дверью — не пустота.

— 50 —

Тимур практически переезжает в больницу. Ведёт себя так, будто я не ногу сломала, а лежу при смерти. Сначала его пытаются ограничивать по времени посещений, ставят в известность про «режим» и «правила», но быстро сдаются: он всё равно появляется с утра и уходит последним.

В итоге персонал просто мирится с его постоянным присутствием. Тем более, как я понимаю, он ещё и реально выручает их с какими-то закупками: что-то пробивает по своим контактам, договаривается о поставках, привозит коробки сам.