Книга Новенькая, страница 87 – Алёна Шахнина

Она с грустью смотрит на опустевшую тарелку, потом на меня. А мне спокойно. Впервые я перестал сопротивляться.

— Прости меня, — говорит она, и голос ее дрожит.

— Нет, — твердо говорю я. — Даже не смей винить себя! Ты сделала для меня больше, чем кто-либо! Ты… лучшее, что было в моей жалкой жизни.

Она быстро смахивает слезу со щеки, чтобы я не видел, но я уже увидел.

— Никогда не губи в себе сострадание к другим, — добавляю я. — Это твоя суть. Ты помогла мне увидеть себя настоящего, поможешь и другим. В школе теперь все будет по-другому, я уверен. И это благодаря тебе!

Она медленно кивает и упирается взглядом в свои руки. Что же, все, что я хотел, я сказал. Почти все. Но на остальное я пока не решусь.

На дрожащих ногах выхожу из дома и боюсь посмотреть на Данькино лицо. За ночь должны проявиться синяки, да и в темноте плохо разглядела. Еще злюсь на него, на его поступок. И на то, что он сдался. Я пока не готова сдаться, я еще поборюсь. Иначе потом буду сильно жалеть. Хотя я и так уже жалею. И что влезла, и что впустила его в свою жизнь, и что привязалась.

Даня уже стоит у калитки, и я машу ему рукой, чтобы заходил. Сажусь на лавочку, раскладываю на коленях косметику. Он нерешительно садится рядом, и я поднимаю взгляд. Вздох облегчения вырывается из груди — все не так плохо, как я ожидала.

Беру тональник и спонжиком аккуратно наношу на ссадины и синяки. Хорошо растушевываю, чтобы не было заметно.

— Ты представляешь, что будет, если пацаны увидят это на моем лице? — ворчит он.

— Не увидят, — говорю я. — Косметика хорошая, как вторая кожа. Если близко к ним не будешь подходить, никто не заметит. На крайний случай можешь сказать, что с девчонкой целовался, она испачкала.

— А что я Вовке скажу? Он придет красивый, а я нет, — снова ворчит он.

— Может, ты ему уже скажешь правду? — говорю я. — Он вроде нормальный. Не пойдет же он трепаться на каждом углу.

— Нет, — отвечает Даня и чешет место, где я уже нанесла тональник. Я цокаю, и он тут же убирает руку. — Никому не скажу.

— Не трогай лицо руками! — ругаюсь я. — Если ты придешь без синяков, и они внезапно появятся ко второму уроку, будет очень странно.

Я наношу последний слой, хорошо втираю его и убираю спонжик. Беру его за подбородок и кручу лицо в разные стороны.

— Отлично получилось. Косметика незаметна совсем. Ссадины чуть проглядывают, но как застарелые. Издалека точно не видно.

Протягиваю ему зеркало, он пару секунд смотрится и возвращает мне.

— Осталось причесаться, надеть колготки и розовый шарфик, — опять ворчит он. — Надеюсь, ты Роману об этом не расскажешь?

— Постараюсь, — улыбаюсь я и убираю косметику в рюкзак.

Мы уходим в школу, и он все еще недоволен своим преображением. Хмурится, руки постоянно тянутся к лицу, но останавливает себя.

— Как дома дела? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, на удивление хорошо, — говорит он. — Отец утром ушел на работу, трезвый, без похмелья. Что-то напевал под нос, пока собирался. Не скажу, что я больше его не ненавижу, но он меняется.

— А мать?

— Пытается в доме что-то сделать. Перестирала шторы, отмыла окна. Только в общем хаосе это капля в море. Проще сжечь этот дом, чем пытаться там что-то изменить, — хмыкает он.

— Это уже неплохо, они не сидят просто так.