Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 10 – Алекса Алс

Муженёк аж вилку роняет от неожиданности — она звякает о край тарелки, и этот резкий звук будто подчёркивает всю нелепость моего вопроса.

На секунду даже кажется, что в доме стало тише, будто даже ветер, вечно свистящий сквозь щели, притих, чтобы послушать, что сейчас будет.

— У меня денег нет! — хрипит он, выпучив глаза так, будто я не про монеты спросила, а предложила ему прямо сейчас прыгнуть с крыши этой холупы, именуемой по недоразумению, усадьбой.

— Ты ведьма, всё до последнего медяка себе прикарманила, когда мы сюда перебрались, да ещё и заявила, что ни одной монеты на эту развалюху тратить не хочешь!

Он вновь берётся за вилку, словно его всё происходящее вообще мало касается, будто мы не в полуразрушенном поместье, а в уютном трактире на главной улице столицы.

Ну, подумаешь, ветер свищет через отсутствующие окна — зато не жарко. А что и зимой нам тут не жарко будет — так это дело десятое!

Он подцепляет спагетти, накручивает их, не глядя, и отправляет в рот, будто этим простым, привычным движением хочет вернуть себе ощущение нормальной жизни, которой у нас уже давно нет.

— Ясненько… Денег нет, но мы будем держаться, — выдаю сквозь стиснутые зубы, чтобы голос не дрогнул и не выдал, как сильно меня трясёт от бессилия. Принимаюсь ковыряться в своей тарелке, делая вид, что просто выбираю самый удачный виток пасты, а не пытаюсь отсрочить момент, когда придётся снова думать, как нам выживать.

Марта варит неплохие спагетти — это правда: тесто плотное, упругое, соус хоть и кисловат, но с пряными травами, которые она добавляет щедрой рукой. Однако аппетита совсем нет.

Нужно искать деньги и начинать как-то преобразовывать это место в приличный вид, иначе я скоро начну выть на луну через проём в стене, и тогда даже муж поймёт, что дело совсем плохо.

— Я пойду, приятного аппетита, — говорю ровно, поднимаюсь из-за стола и выхожу из полуразваленной столовой, оставляя там своего муженька-недотёпу, который потихоньку кормит свою любимую сутулую собаку, сидящую под столом.

Псина смотрит на него преданно, будто каждое крошево — это величайший дар, а муж делает это украдкой, будто боится, что кто-то его осудит.

Видно, настоящая госпожа Катрин такую кормёжку домашнего питомца запрещала. У неё в доме всё было по правилам, по расписанию, по этикету, а теперь тут царит эта неловкая, стыдливая свобода, когда можно делать то, что хочется, но всё равно чувствуешь себя виноватым.

Поднимаюсь на второй этаж, молясь всем местным божествам, чтобы лестница подо мной не провалилась, иначе на одного обитателя в обмотках тут станет больше. Ступени скрипят и прогибаются под каждым шагом, перила шатаются, будто вот-вот решат сбежать от этой развалины самостоятельно.

Я цепляюсь за них, чувствуя, что дерево под пальцами шероховатое, местами облупившееся, с занозами, которые так и норовят впиться в кожу.

Каждый шаг — это маленькая победа над домом, который явно не хочет, чтобы в нём жили. Но я добираюсь до отведённой мне комнаты благополучно, плюхаюсь на постель и тут же вздыхаю, потому что даже матрас встречает меня облачком пыли, которое медленно оседает в косых лучах света.

Нужно найти деньги. Они точно должны быть в этой комнате. Наверняка Катрин их куда-то припрятала. Своё сокровище, блин.