Книга Рождество по-эльфийски. Напарники без цензуры, страница 325 – Леси Филеберт

— Волнуешься? — тихо спросила она.

Лунтьер вздохнул. Не то чтобы тяжело, но с той самой родительской тональностью, в которой смешалась гордость, грусть и вечная тревога.

— Да... Я знаю, что сыну будет хорошо в Армариллисе, что он в надёжных руках. Я знал, что в нем проснется сила фортемина, и настанет тот день, когда передам его Наставнику академии Армариллис. Я ждал этого так долго, если уж на то пошло. Но все равно... Волнительно так. В первый раз все-таки!

— А что волнительнее — отпускать сына на обучение или общаться с отцом, который тебя не помнит?

Лунтьер скривился, будто проглотил что-то кислое.

— Не сыпь мне соль на рану, а?

— Прости... — Еления прижалась к нему крепче. — Просто интересно, вспомнит ли когда-нибудь нас с тобой кто-нибудь из наших родителей. Мне кажется, у тебя шансов больше. Ты хотя бы в образе чудаковатого графа пообщался со своим отцом. А мои...

Она пожала плечами, и в этом жесте была целая вселенная легкой, давно привычной грусти.

— Я наблюдала за ними... Они живут своей жизнью, и мне важно, что у них всё хорошо. Даже у братца, который встал на путь исправления. А я... А мне главное, что ты со мной рядом. Ты и наш любимый сын.

Лунтьер повернулся к ней. Он с любовью смотрел на эту женщину, прошедшую с ним сквозь огонь, воду и медные трубы длиною в десять тысячелетий. На ее глаза, в которых отражался огонь камина и вся их бесконечная история. Он видел в них не печаль, а тихую, непоколебимую уверенность и бесконечную любовь, ту самую, что всегда придавала ему сил.

— Мне тоже это важнее всего, — прошептал он.

Он привлек к себе Елению, обняв за талию, их лбы соприкоснулись. Он чувствовал запах ее парфюма — смесь лаванды и чего-то неуловимого, травяного. Он наклонился и нежно коснулся ее губ своими, и в этом поцелуе было нечто большее — молчаливая клятва, тихое напоминание о том, что они — одна команда, один островок в бушующем океане времени. Поцелуй, в котором была и грусть от вынужденного временного расставания с сыном, и радость от того, что они все равно вместе, и благодарность за каждую прожитую рядом секунду.

Еления ответила ему с той же нежностью, положив ладонь ему на щеку, в этом жесте было столько любви и понимания, что любое волнение, любая грусть отступали, растворяясь в тепле камина и их общей, почти вечной истории.

«Десять тысяч лет, — подумал Лунтьер, отрываясь от губ Елении и глядя ей в глаза. — А до сих пор как в первый раз».

Ирония судьбы, конечно, была чудовищной. Но иногда она преподносила и вот такие, самые настоящие сокровища.

[во дворе домика «графа» в Лакоре; несколько лет спустя]

Задний дворик дома Лунтьера в Лакоре напоминал иллюстрацию к сказке о вечной зиме. Сугробы искрились под ярким солнцем, деревья стояли в пушистых снежных шапках, а воздух был чистым и морозным. В центре этой идиллии разворачивалось настоящее буйство жизни.

Мальчик — уже подросший, но все такой же озорной — с визгом носился по снегу, швыряя снежки в алую лисицу, которая искусно уворачивалась. Найока — а это была Еления, обратившаяся в свою любимую личину — то ныряла в глубокий сугроб, пропадая из виду, то выскакивала прямо перед ним, задевая его пушистым хвостом по носу. Мальчик хохотал до слез, пытаясь поймать ее, и его смех звенел в хрустальном воздухе громче любого колокольчика.