Книга Крапива, которая любила читать. Часть 2, страница 44 – Ирина Смирнова, Ива Лебедева

Но синяки под глазами крапивки становились все темнее, так что мне все больше хотелось вернуть себе эти воспоминания, чтобы помочь. Хоть как-то. Тем более что именно я больше всего был виноват в таком ее состоянии.

Намеки уже не помогали. Вот на мать она нарычала за пренебрежение своим здоровьем, а когда та, приглядевшись, попыталась сделать такое же замечание дочери — мастерски перевела тему. Да так, что леди Ириссэ забыла, о чем хотела сказать.

С моими намеками Ортика поступала так же. Разве что не считала за дурака и очень виновато улыбалась. А потом глубокой ночью приползала на лежак мне под руку в таком состоянии, что ее отключало раньше, чем девчонка успевала закрыть глаза.

В итоге я не придумал ничего лучше, как на очередном привале просто схватить ее в охапку и, заодно прибрав к рукам одну из плетеных циновок, просто отправиться в сторону от лагеря.

— Сами организуете ночлег, не маленькие, — сказал я Верату по дороге, и тот понимающе кивнул.

На вопросительный взгляд хозяйки рода я ответил решительно сдвинутыми бровями. И шепотом бросил:

— Ничего лишнего, но она отвлечется и будет спать.

Как ни странно, леди Ириссэ и не подумала возразить. Молча улыбнулась и вернулась к кормлению Ландыша. Проинструктированный заранее песец взял в зубы корзинку с едой и побежал следом за нами.

Ольга

Черт-те что и сбоку бантик.

Как на машине времени я вернулась в те дни, когда загоняла себя до полусмерти, только бы не думать, не помнить, не болеть.

Удивительно то, что физической усталости я почти не чувствовала. Даже получала удовольствие от суеты. Мне нравилось за всеми ухаживать, нравились мелкие капризы близнецов, которые можно было гасить объятиями, тихими разговорами по душам и простыми лакомствами. Нравилось тетешкать Ландыша, который вопреки отсутствию молока двурога в последние дни от обилия людей и впечатлений развивался словно бы вдвое быстрее, чем в самых лучших условиях княжеской детской. Нравилось болтать с матушкой Ортики о своем, о женском. Нравилось гладить песца по шерсти и его бывшего хозяина против нее же (Эйкон натурально мурлыкал, стоило мне запустить пальцы в его роскошную белоснежную шевелюру).

Ну и братьев поддразнивать нравилось. Исподтишка отпускать шпильки Инермису — у него от таких фокусов загорались азартом глаза. Помогать Верату «заботить» Рябину, слегка ошалевшую от перемен в жизни. Она временами забывала о том, что носит свое пока еще не отросшее пузико словно хрустальную вазу. И принималась по привычке брыкаться.

Короче говоря, я не могу сказать, что мне было плохо. Другое дело, что цветочек с каждым днем пути смотрел на меня со все большей тревогой в глазах. А в голове начинало потихоньку звенеть. Такое хрустальное состояние, когда мир вокруг прозрачен и четок, но при этом словно разбит на невидимые глазу стеклянные кубики. И эти кубики едва слышно дрожат, издавая довольно мелодичный звон.

Зато этот звон напрочь заглушал все посторонние мысли и воспоминания. Я ждала его по вечерам и падала спать, только когда он становился достаточно громким, чтобы почти мгновенно убаюкать мой мозг. Ну, точнее, вырубить одним ударом лица о подушку или плечо Нарцисса.

Цветочек… или правильнее теперь его деревом называть? Меллорчиком? Боюсь, он не оценит. Так вот, Нарциссу мое состояние явно не нравилось. Чем дальше, тем больше. И в один прекрасный момент он потерял терпение окончательно.