Книга Любимая женщина офицера, страница 17 – Ира Орлова

Паника, острая и первобытная, бьет в голову. Если меня найдут здесь, ночью, на месте недавнего боя, то объяснять будет некому и нечего.

Я не выбираю «красивое» место. Просто разжимаю кулак. Жетон с коротким, едва слышным звяканьем падает в серую пыль, мгновенно теряясь среди осколков и стреляных гильз. Теперь он один из тысяч.

Рокот становится невыносимым, из-за поворота вырывается слепящий свет. Я вскакиваю и, не оборачиваясь, рвусь прочь, в спасительную темноту дворов. Ноги сами несут меня назад, к больнице.

Вот и всё. Жребий брошен.

На перекрестке остается мертвый герой, а в палате безымянный пациент, за которого нам всем теперь придется держать ответ. И перед Богом, и перед теми, кто сейчас едет по этой улице.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри всё горит. Не образно, а жжёт, по-настоящему, едко, будто кто-то плеснул под кожу чистой кислоты и она теперь медленно выедает всё живое.

Я ведь ехала сюда… как последняя дура.

С полной, звенящей уверенностью в собственной правоте. В том, что он — мой. Что всё, что было между нами в те короткие месяцы, было той самой точкой невозврата. Не так, как он сейчас пытается это обесценить, вытирая об меня ноги своим ледяным тоном. Не «покувыркались и разошлись», не мимолетная интрижка с местной девчонкой.

А по-настоящему.

Я помню те ночи, когда он не спал, а просто смотрел на меня в полумраке, как будто запоминал каждую черточку, каждую тень, словно я была его любимой женщиной. С теми словами, которые не шепчут просто так, чтобы заполнить тишину между вздохами.

Я верила каждому ему. Дура!

Думала, что он пронёс этот огонь через всё: через ад, через боль, через бесконечные месяцы безвестия.

А он…

Я перевожу взгляд на неё. На эту… серую мышь.

Блеклую, завернутую в какие-то нелепый тряпки. Волосы, собранные в тугой, скучный пучок. У неё глаза как у побитой собаки, вечно виноватые, вечно на мокром месте, но за этой жалобной оболочкой я чувствую какой-то мерзкий, железный внутренний стержень.

Она не истерит, не кидается на меня с кулаками. А просто стоит. Молчит. Но взгляда не отводит, дрянь. И эта её тихая стойкость, это право «хозяйки дома» бесит меня еще сильнее, чем равнодушие Егора.

Я сжимаю пальцы на плече Аньки. Дочка тихо сопит, всем весом уткнувшись мне в бок. Она голодная, уставшая, издерганная дорогой. Мы добирались сюда как проклятые: через КПП, через бесконечные пересадки, через вокзальные ночевки и мои сорванные нервы. Я везла её к отцу, как последний козырь, как живой мостик в ту жизнь, где я была счастлива.

А теперь я стою в этой чужой прихожей и понимаю, что мой единственный козырь бьют в открытую. И делает это не Егор, а эта бледная тень, которая умудрилась вцепиться в него тогда, когда я оплакивала его в официальных бумагах.

Горечь заливает горло. Я столько лет репетировала эту встречу, а в итоге превратилась в жалкую бабу с ребенком, которая выпрашивает крохи внимания у бывшего.

А я ведь всё время думала, как в бреду: сейчас приеду… и всё сразу встанет на свои места. Мир выровняется. Он просто откроет дверь, увидит меня и всё это безумное время без него растворится, как дурной сон.

А вместо этого…

Я смотрю на него и не узнаю. Физически чувствую, как между нами пролегает пропасть. Егор стал другим. Не просто старше. Он стал каким-то выхолощенным, жёстким, как перекалённая сталь. Его лицо теперь, будто из камня грубо вырублено, без единого лишнего движения мускулов. Шрамы… новые, резкие, они перечеркивают его кожу, как автографы судьбы.