Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 121 – Наталья Шапа

Но сейчас было не до этого. Староста растерянно развёл руками.

— Не знаю. Я откуда знаю? Моё дело — прийти и сказать. Там уже люди собираются. Если это опять... если опять смерть пойдёт, они не выдержат.

— А я, значит, выдержу, — процедила Зоря.

Он опустил глаза. Не из обиды — из стыда.

— Не то хотел сказать.

Она провела ладонью по лицу. След на запястье отозвался холодной иглой. И в эту секунду Зоря вдруг поняла ещё кое-что. В доме пахло не только рассветом и печной золой. Сквозь открытую дверь тянуло сыростью.

Речной. Гнилой. Едва уловимой.

Она резко повернула голову к порогу. Там, прямо на старых досках крыльца, темнел мокрый след Один. Потом второй. Как будто кто-то босой стоял ночью у самой двери. Смотрел. Ждал.

А потом ушёл обратно в предрассветный сумрак. У Зори внутри всё похолодело.

— Кузьма, — сказала она очень тихо.

Домовой уже был рядом. Маленький, бледный, с круглыми глазами.

— Я вижу, — пискнул он. — Я уже вижу.

Яр шагнул ближе к двери. Зоря вскинула руку, не давая ему переступить порог.

— Не трогай.

Он остановился сразу, но взгляд его стал ещё темнее.

— Это её?

— Не знаю, — сказала Зоря. — Но если да, то ночью она была здесь.

Староста побледнел так, будто его ударили.

— У дома?!

— У дома, — повторила Зоря.

Тишина повисла такая, что слышно было, как у старосты тяжело ходит дыхание. Потом он сипло сказал:

— Что делать?

Зоря смотрела на мокрые следы и чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомая ярость. Не страх. Не растерянность. Ярость. На реку. На Марью. На себя. На это проклятое “поздно”, которое теперь начинало раскрываться всё шире.

Она медленно подняла голову.

— Сначала, — сказала Зоря, и голос её снова стал тем низким, холодным голосом ведьмы, от которого люди перестают перебивать, — никто не подходит к низине. Никто не поит скот от реки. Никто не выходит по одному до темноты. Всех детей держать в домах.

— А потом? — спросил староста.

Зоря посмотрела в серое утро. Потом — на свой след на запястье. Потом — на Яра, стоявшего рядом слишком близко и слишком молча.

— А потом, — сказала она, — мы будем выяснять, что именно я не добила.

Староста ушёл не сразу.

Ещё какое-то время топтался у порога, будто надеялся, что Зоря сейчас скажет что-нибудь простое, понятное, человеческое. Что-нибудь вроде: “не бойтесь, к полудню всё пройдёт” или “это остатки, я сейчас окурю двор, и будет вам счастье”.

Но Зоря молчала.

Смотрела на мокрые следы на крыльце, на серый рассвет за спиной старосты и чувствовала, как внутри собирается холодная, злая ясность. Такая приходила к ней всегда в те минуты, когда страх уже успевал сгореть и оставлял после себя только работу.

— Я всё сказал, — пробормотал староста наконец. — Людям передам. Чтобы к низине не совались.

— Передай, — коротко ответила Зоря. — И ещё скажи: если кто-то видел ночью свет у реки, голос слышал, тень, сон дурной, следы на пороге — всё ко мне. Даже если кажется ерундой.

Староста кивнул так быстро, словно боялся, что если задержится ещё на минуту, ему дадут новое поручение страшнее прежнего.

Перед тем как уйти, он опять покосился в дом — на Яра, на Кузьму, на Зорю в платке поверх ночной рубахи, босую, злую, растрёпанную и оттого почему-то ещё больше похожую на ведьму, чем обычно.