Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 125 – Наталья Шапа

Зоря быстро собиралась. Она двигалась резко, но не беспорядочно: взяла сумку, проверила, на месте ли мел, нож, соль, моток нити, пузырёк с настойкой, сухие травы и свёрток с углём. На ходу она повязала волосы плотнее, накинула поверх рубахи платье, затянула пояс и уже потянулась за плащом, когда почувствовала на себе взгляд Яра.

Он стоял у лавки, уже собранный, и только поправлял ремень. После сна и внезапного пробуждения волосы у него всё ещё были растрёпаны, ворот рубахи остался неровно застёгнут, а лицо, несмотря на утреннюю серость, сохраняло остатки того тепла, которое Зоря успела увидеть совсем близко, прежде чем их поднял стук в дверь. Это раздражало её особенно сильно именно потому, что замечалось само собой.

Она строго посмотрела на него и сказала, что если он сейчас упадёт где-нибудь посреди улицы, то она даже не станет делать вид, что удивлена. Яр на это только спокойно ответил, что собирается идти рядом, а не падать. Его голос звучал тихо и ровно, но Зоря уже знала, что это значит: переубедить его не получится.

Кузьма, забравшийся на край сундука, нервно теребил край собственного передничка и ворчал, что с самого утра у него нехорошее предчувствие, а он, между прочим, очень ценит предсказуемые дни, в которых главная беда — это скисшее молоко, а не очередная нечисть. Зоря велела ему запереть дом изнутри, никому не открывать и не выпускать из головы ни одного её слова. Потом она ещё раз напомнила, что если кто-то придёт с её лицом или голосом, это ещё не значит, что это она. После этих слов Кузьма заметно побледнел, но всё же кивнул и сказал, что, если понадобится, он лучше сам залезет в печь, чем откроет кому попало.

Когда они вышли на улицу, утро уже начинало оживать, но обычной деревенской жизни в нём не было. Свет был бледный, неуютный, будто солнце ещё не решило, стоит ли вообще подниматься выше. Воздух казался сырым и тяжёлым. Деревня не шумела, как обычно в такое время, не звенела вёдрами, не перекликалась голосами. Вокруг стояла какая-то сдержанная, стиснутая тревога, и из-за этого каждый звук слышался слишком ясно: скрип ворот, далёкий лай собаки, чьё-то торопливое движение за забором.

Они не успели пройти и половины улицы, как навстречу им выбежала женщина в наспех накинутом платке. Лицо у неё было белое, глаза испуганные. Она почти не поздоровалась, только быстро и сбивчиво сказала, что у Прохора скотина падает одна за другой, а у Пелагеи в хлеву овцы бьются так, будто видят кого-то, кого люди не видят.

Зоря велела ей не подходить к хлеву самой, никого туда не пускать и ждать её. Женщина торопливо закивала и убежала, спотыкаясь о собственный подол.

Яр шёл рядом молча. Зоря чувствовала его присутствие слишком ясно. Даже не глядя на него, она улавливала, как тяжело он дышит после слишком быстрого шага, как бережёт бок, как всё равно старается держаться прямо. И ей приходилось усилием воли не начать злиться на него только за то, что он сейчас здесь, а не лежит дома, как должен был бы.

Около двора Прохора уже собрались люди. Стояли у ворот тесной группой, но внутрь почти никто не решался заходить. Когда Зоря подошла, толпа расступилась сразу, и это молчаливое движение было страшнее любых криков. Люди смотрели на неё с той смесью надежды и страха, которая всегда ложилась на ведьму тяжёлым грузом. Им хотелось, чтобы она знала ответ. Им нужно было, чтобы она знала ответ. И если бы ответа не оказалось, виноватой снова стала бы она.