Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 155 – Наталья Шапа

Зоря не спорила.

Ей самой ещё иногда было странно просыпаться и не удивляться теплу рядом. Странно было, что в доме теперь звучат не только её шаги и Кузьмин писк, но и низкий Яров голос, и скрип лавки под его тяжёлым движением, и удары топора во дворе. Странно — но правильно.

След на её запястье не исчез.

Он остался тонкой серебристой линией, едва заметной, будто на коже задержался лунный отблеск. Иногда, особенно в сырую погоду или возле реки на закате, он чуть холодел, но уже не тянул, не звал и не пугал. Скорее напоминал. О том, что она была на границе и вернулась. О том, что некоторые двери закрываются не насовсем, а до тех пор, пока люди помнят, почему их нельзя снова открывать.

Иногда по вечерам Зоря сидела на крыльце, грея ладони о кружку с горячим отваром, и смотрела, как за лесом догорает день. Яр в это время обычно был рядом: строгал что-то, чинил упряжь, перебирал верёвки или просто сидел молча на ступени ниже. С ними часто устраивался и Кузьма, который неизменно жаловался, что осень — самое неуважительное ко всем домовым время года, потому что люди начинают таскать в дом сырость, грязь и лишние яблоки.

В такие минуты мир казался почти невозможным в своей простоте.

После всего, что было у реки, после ночного света на воде, после пса, идущего по омуту, после Марьи, уходящей за грань, особенно остро чувствовалось, как драгоценны обычные вещи. Тёплая ступенька под ногами. Дым из трубы. Рука, случайно касающаяся твоей, когда передаёшь кружку. Смех Кузьмы. Тихая работа рядом. Ночь без шёпота с воды.

Однажды, уже ближе к первым заморозкам, они втроём — если считать Кузьму, который считал, что без него ничего важного вообще происходить не может, — пошли к иве.

Не по тревоге. Не по делу. Просто потому, что Зоря давно собиралась проверить, как там место держится после обряда.

День был ясный, холодный. На реке лежал тонкий свет, бледный и чистый. У ивы шелестели почти облетевшие ветви. Белые ленты на них тихо двигались от ветра, и в этом было что-то не печальное, а мирное.

Зоря остановилась у корней и прислушалась.

Ни голоса. Ни голода. Ни тьмы.

Только вода, дерево и поздняя осень.

Яр встал рядом.

Кузьма, повздыхав для порядка, уселся на корягу и объявил, что лично он очень одобряет любую реку, которая наконец решила вести себя прилично.

Зоря чуть улыбнулась и уже хотела повернуться обратно к тропе, когда вдруг заметила на другом берегу движение.

Там, между серых кустов и бледной травы, стоял чёрный пёс.

Он был далеко. Почти силуэт. Но ошибиться было невозможно.

Огромный, спокойный, с поднятой головой, он смотрел через реку на них троих. Вокруг него не было никакого света, никакого чудесного сияния, как в ту ночь. Просто осенний день, просто другой берег, просто чёрный пёс. И от этого картина казалась даже сказочнее: как будто чудо, once виденное в полной силе, теперь научилось жить в мире тихо, не требуя ни крика, ни ужаса.

Кузьма перестал ворчать на полуслове.

Яр тоже замер.

— Видишь? — тихо спросил он.

— Да, — ответила Зоря.

Пёс не подходил ближе. Только стоял и смотрел.

Потом, очень медленно, наклонил голову, будто признавая, что всё осталось на своих местах.

И исчез между кустами так тихо, словно и не шёл вовсе, а просто растворился в осеннем воздухе.