Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 157 – Наталья Шапа

Девочка подняла на него ясные серые глаза и очень серьёзно ответила:

— Я не над укропом. Я рядом.

— Для твоего “рядом” у меня слишком слабое сердце, — простонал домовой.

Младший, сын Боривой, носился по двору гораздо менее изящно. Ему было пять, и вся его жизнь пока состояла из двух великих задач: где-нибудь залезть повыше и наконец-то научиться оборачиваться в медведя так, как умеет отец. Пока выходило не очень. Вернее, совсем не так, как хотелось бы.

На этот раз Боривой стоял посреди двора босиком, сосредоточенно сопел, зажмурив глаза и сжав кулаки. Волосы у него смешно топорщились, нос был перемазан землёй, а рубаха сбилась набок.

— Сейчас, — грозно пыхтел он сам себе. — Сейчас получится.

Яр, сидевший на скамье у стены дома, только покачал головой и продолжил спокойно чистить яблоко длинной спиралью. Он наблюдал за детьми без суеты, с тем тёплым вниманием, которое приходит к человеку не сразу, а только когда он уже успел выстрадать своё счастье и теперь умеет узнавать его даже в самых шумных, нелепых мелочах.

— Боривой, — сказал он, не поднимая голоса, — если будешь так хмуриться, у тебя получится не медведь, а староста в плохом настроении.

Милорада звонко засмеялась.

Боривой возмущённо открыл глаза.

— Нет! Медведь!

— Тогда не рычи заранее, — заметил Яр. — Сначала почувствуй.

— А как?

— Не лбом, — ответил отец. — Спиной. Животом. Всем собой. Медведь не думает, что он медведь. Он просто есть.

Боривой нахмурился ещё сильнее, явно пытаясь теперь есть как медведь прямо посреди двора.

Кузьма всплеснул лапками.

— Господи, ну вот опять! Сейчас он мне сарай снесёт задом, пытаясь быть природой!

И действительно, в следующую секунду у мальчишки вдруг вышло нечто промежуточное: руки резко покрылись густой тёмной шерстью, пальцы стали шире, плечи дёрнулись, а уши, наоборот, словно решили не участвовать в происходящем и остались совершенно человеческими. Боривой сам от неожиданности плюхнулся на землю и уставился на свои лапы с таким восторгом, будто уже победил весь лес.

Милорада даже перестала колдовать и повернулась к брату.

— У тебя получилось! Почти!

— Почти не считается, — важно заявил Кузьма. — Вот когда он перестанет застревать посередине между мальчиком и зверем, тогда я, может быть, даже похвалю. А пока это просто ещё один способ испортить мне день.

Яр всё-таки усмехнулся. Поднялся со скамьи, подошёл к сыну и присел рядом на корточки.

— Очень неплохо, — сказал он. — Для начала.

Боривой сиял.

— Я чувствовал! Вот тут! — Он ткнул себя в грудь. — И ещё в спине! И в зубах немножко!

— В зубах — это ты просто старался, — заметил Яр.

Мальчик серьёзно кивнул, будто признал мудрое замечание старшего.

Милорада поднялась на ноги и, гордо выпрямившись, протянула отцу венок из летавших минуту назад листьев.

— А я сделала сама.

Яр взял венок, осмотрел внимательно, как что-то по-настоящему важное, и сказал:

— Красиво. Очень ровно сплетено.

Девочка просияла, но тут же с показной небрежностью пожала плечами, как будто ничего особенного и не произошло.

— Мамка лучше умеет, — сказала она.

— Мама старше, — ответил Яр. — У тебя ещё есть время всех удивить.

В этот момент за калиткой послышались шаги, и дети сразу обернулись.

Зоря шла с деревни, неся в одной руке корзину, а в другой пучок перевязанных трав. Платок чуть съехал на затылок, щёки порозовели от ходьбы, а в глазах было то знакомое, живое выражение усталости и удовлетворения после дня, в котором пришлось решать не беду, а обычные деревенские мелочи. И от этого она казалась Яру особенно красивой. Не ведьмой на границе миров. Не женщиной у чёрной воды. А той самой жизнью, ради которой когда-то стоило остаться.