Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 156 – Наталья Шапа

Некоторое время никто не говорил.

Потом Кузьма громко шмыгнул носом и заявил, что если всякие сказочные стражи и дальше будут появляться без предупреждения, ему понадобится отдельная полка для лекарств.

Яр тихо усмехнулся. Зоря тоже.

Они повернули к дому.

Дорога шла между сухой травой, низкими кустами и уже почти голыми деревьями. Над деревней поднимался дым. Где-то лаяла собака. Кто-то рубил дрова. Всё было так просто и так хрупко, что Зоря вдруг очень ясно почувствовала: именно это и есть счастье. Не безмятежность, не победа навсегда, не обещание, что тьма больше никогда не придёт. А вот это — когда мир уцелел, когда правда названа, когда мёртвые отпущены, а живые всё ещё могут идти домой одной дорогой.

У самой калитки Яр взял её за руку.

Не демонстративно. Не как в первый раз. Совсем просто, будто так и надо.

Зоря посмотрела на его пальцы, на свою руку в его ладони, на тонкий серебристый след у запястья, который теперь почти светился в холодном вечернем воздухе.

— О чём думаешь? — спросил он.

Она подняла на него глаза.

За его плечом был дом. Тёплый свет в окне. Крыша в дымке.

Кузьма, уже убежавший вперёд и, вероятно, успевший по дороге возмутиться отсутствием ужина.

И всё это вдруг показалось ей сказкой не меньше, чем пёс на другом берегу.

Только сказкой живой. Той, в которую не проваливаются, а которую строят руками, словом, памятью и тем, что остаются рядом.

— О том, — сказала Зоря, — что, кажется, всё-таки можно жить дальше.

Яр посмотрел на неё долго и тихо.

— Можно, — ответил он.

И они вошли в дом.

А за рекой, в сгущающихся сумерках, ветер ещё долго шевелил белые ленты на старой иве, как будто чьи-то невидимые пальцы гладили их на прощание.

Прошло ещё несколько лет.

Тот договор, по которому Яр когда-то должен был остаться лишь на время, давно истёк, да только сам он, как выяснилось, никуда уходить не собирался. Сначала Зоря ещё подшучивала, что срок вышел и пора бы напомнить человеку о его обязательствах перед собственной судьбой, но Яр всякий раз отвечал, что его судьба, кажется, сидит в этой избе, ворчит у печи, сушит травы под потолком и иногда смотрит на него так, будто всё ещё удивляется, что он действительно остался. Со временем даже шутить об этом перестали. Остался — и остался. Как будто иначе и быть уже не могло.

День стоял тёплый, позднелетний. У дома пахло яблоками, нагретой травой и деревом, которое целый день держало на себе солнце. На дворе было шумно, живо и немного беспорядочно — то есть именно так, как и бывает там, где есть дети.

Старшая, дочь, которую назвали Милорада, сидела прямо в траве у крыльца, поджав под себя ноги, и сосредоточенно водила пальцем над разложенными перед ней сухими листьями. Листья послушно вздрагивали, поднимались в воздух и, покружившись, складывались в аккуратный венок. Милораде было всего семь, но колдовала она с такой естественной уверенностью, будто родилась уже со знанием, как разговаривать с ветром, травой и огнём. В этом было что-то от Зори, но ещё больше — от той старой ведьмовской крови, что шла дальше, глубже, к прабабке, о которой в доме говорили нечасто, но с уважением.

— Милорада! — уже в который раз возмущался Кузьма, бегая вокруг неё с видом существа, которому весь мир специально выдали на порчу. — Не смей поднимать листья над грядками! Ты мне опять весь укроп заколдуешь, и он потом три дня будет расти кольцами!