Книга Лекарка для Викинга, страница 190 – Маргарита Фуаро

Умный всё-таки.

Эйрик повернулся ко мне.

Нет.

Не так.

Ко всем.

Но я знала, что сейчас будет о мне.

Внутри всё сжалось.

Я вдруг поняла: боялась этого почти так же, как суда.

Потому что когда тебя называют свободной, это не только снимает верёвку.

Это оставляет без оправдания.

Теперь ты сама отвечаешь, куда идти.

— Вара-лекарка, — сказал Эйрик.

Впервые у Камня.

Громко.

Без “ведьма”.

Без “Лив”.

Без “пленница”.

— Вара-лекарка пришла к нам связанной. Я велел вести её к воде. Я оставил её жить, потому что она спасла моего сына. Потом держал её потому, что она была нужна дому.

Он посмотрел прямо на меня.

— Это было неправдой, даже когда казалось разумным.

У меня пересохло в горле.

— Нужное можно держать, — сказал он. — Человека — нет.

Никто не говорил.

Даже ветер притих.

— Перед людьми Волчьего дома, перед гостями южного берега, перед мёртвыми, чьи имена сегодня будут названы, я говорю: Вара-лекарка свободна.

Слово ударило сильнее, чем я думала.

Свободна.

Не отсрочена.

Не под надзором.

Не полезна.

Свободна.

— Она не принадлежит мне, — продолжил Эйрик. — Не принадлежит моему дому. Не принадлежит страху Хравна. Не принадлежит имени Лив, хотя вернула ему честь. Она женщина без рода, которая держала стены этого дома, когда они падали. Поэтому Волчий дом даёт ей защиту — не как пленнице, а как свободной женщине.

У меня задрожали руки.

Я спрятала их в складках плаща.

Плохо вышло.

Аста тихо всхлипнула за спиной.

Гудрун выдохнула носом:

— Наконец-то сказал как надо.

Ингрид посмотрела на меня.

В её взгляде не было теплоты.

Было признание.

Иногда это ценнее.

Хакон вышел вперёд.

— Южный берег слышал слова ярла.

Все повернулись к нему.

— Мой дом признаёт: лекарка не является добычей, заложницей или даром в переговорах.

Я почти усмехнулась.

Очень официально.

Очень по-хаконовски.

Но важно.

Хакон посмотрел на дочь.

— И признаёт помощь Ингрид Хакондоттир в удержании Волчьего дома этой ночью.

Ингрид вздрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Потом низко склонила голову.

Не перед отцом.

Перед людьми.

Вот и её место менялось.

Не мягко.

Но менялось.

Эйрик снова заговорил:

— Если Вара захочет уйти — она уйдёт. Если захочет остаться до весны — останется. Если захочет лечить — её слово в лечебной кладовой будет законом, пока оно служит жизни. Кто поднимет на неё руку, ответит как за нападение на свободную женщину Волчьего дома.

Я уже не могла стоять спокойно.

Свобода оказалась не лёгкой.

Она давила сильнее верёвки.

Потому что верёвка хотя бы объясняла, почему ты не можешь уйти.

А теперь?

Теперь причина, если останусь, будет только моя.

Кетиль вдруг вышел вперёд.

Старый скальд опирался на посох. Голос у него был хриплый после дыма, но достаточно сильный.

— Я пел о ведьме у чёрной воды, — сказал он. — Пел дурно.

— Наконец-то, — пробормотала я.

Гудрун ткнула меня локтем.

Кетиль, кажется, услышал. В глазах мелькнула улыбка.

— Теперь начну иначе. Не знаю ещё всю песню. Хорошие песни не рождаются быстро. Но первая строка уже пришла.

Он поднял голову.

И сказал нараспев:

— У воды её звали смертью, у огня — лекаркой.

Люди молчали.

Кетиль продолжил:

— А дом узнал её имя, когда сам начал падать.

У меня защипало глаза.

Чёрт.

Нет.

Только не при всех.

Но Аста уже плакала. Руна тоже. Сигрун делала вид, что просто злится. Тора смотрела в сторону, как будто песня была ей совершенно безразлична, но губы у неё дрожали.