Книга Подари мне второй шанс, страница 28 – Майарана Мистеру

И знаете, что самое странное во всём этом времени? Счастье было настоящим.

Я играла счастливую молодую жену в положении: округляла глаза на суету, благодарила за паровые котлеты, позволяла кутать себе ноги пледом. Спектакль шёл ежедневно, при полном зале. Но под спектаклем, в самом низу, лежало то, чего играть не приходилось. Я просыпалась по утрам, клала ладонь на живот, ещё плоский, и первую минуту дня просто лежала и была счастлива. Впервые за обе жизни роль и правда совпали. Хоть в чём-то.

По ночам я разговаривала с ним уже в голос, шёпотом, в подушку.

Тео. Слышишь, Тео. Это я. У нас всё получается, маленький. Расти. Остальное я беру на себя.

В первый же погожий день Корнелия вывезла меня в храм, на люди.

Так полагалось: жена, понёсшая наследника, ставит свечу роду и принимает поздравления округи. Я стояла у алтаря в новом платье, уже с расставленной шнуровкой, хотя расставлять пока было нечего, и принимала: поклоны, улыбки, взгляды. Взгляды были разные. Дамы постарше прикидывали мои недели, дамы помоложе изучали моё платье, и всех до единой занимало моё везение.

Баронесса Клов протолкалась первой и расцеловала меня со слезой.

— Деточка! В первый же год, вот же благословение. — И, не переводя дыхания, выдала главное: — А комендант-то отбыл, слышали? В столицу, со всеми своими чинами. Управа три дня гуляла, мой Готфрид до сих пор лежит.

— Рада за барона, — сказала я кротко.

— И не говорите! — Она начертила надо мной охранный знак и уступила место следующим.

Комендант уехал. Столица забрала его вместе с проверкой: печати с амбаров сняли, весовщиков распустили по домам, и провинция расправляла плечи. Склады у реки так и остались нетронутыми.

Я сложила эту кроху в общую копилку и держала лицо счастливой богомолки. Уехал и уехал. Мне-то что. Письмо, если однажды понадобится, дойдёт и до столицы.

Мне-то что. Я повторила это про себя ещё раз, для верности.

Ардженты приехали с поздравлениями в конце недели, всем семейством.

Бинейла привезла ворох столичного детского приданого, такого тонкого, что страшно взять в руки, и с порога затопила гостиную советами. Селестина расцеловала меня, села рядом и держала меня за руку.

— Как я рада, — повторяла она. — Как я за вас рада.

Рука у неё была холодная. За окном стоял тёплый вечер.

— Вы теперь совсем, совсем Эшфорд, — говорила Селестина, поглаживая мою ладонь. — Дэмиан, наверное, на седьмом небе. Он ведь удивительный, когда счастлив. Делается как мальчишка, поёт, дурачится… — Она осеклась на полуслове и засмеялась, легко поправившись: — Так матушка его рассказывала.

— Наверное, — согласилась я. — При мне он держится солиднее.

— Ну конечно. — Селестина сжала мою руку. — При жене положено солидно.

Поёт и дурачится. Я знала одну песенку, милая. Про мельникову дочку. Интересно, при ком он её поёт, когда счастлив по-настоящему.

Люциан поздравил меня сдержанно и по-отечески, справился о здоровье и о самочувствии наместника, посетовал, что дороги развезло и почта ходит долго. Взгляд его при этом прошёлся по мне, по моему пока незаметному животу, короткий взгляд оценщика, принимающего в опись новую единицу.

За ужином он поднял бокал.

Все стихли. Люциан не спешил: посмотрел вино на свет, повернулся к моему мужу, и улыбнулся.