Книга Подари мне второй шанс, страница 43 – Майарана Мистеру

Жгите, милые. Жгите. Одна книга у вас тонкая, унести и спрятать её недолго, но страницу из неё я отдала в надёжные руки ещё зимой.

Через два дня Дэмиан ездил к Арджентам. Вернулся засветло, и я встретила его в холле случайно, спускаясь к чаю. Лицо у моего мужа было такое, какого я не видела за два брака. Растерянное, будто мальчишку не пустили в дом, где он вырос.

— Ты к Арджентам ездил? — спросила я невинно. — Как там Селестина, я соскучилась.

— Они никого не принимают. — Он стянул перчатки и бросил их на столик мимо подноса. — Бинейла нездорова. Весной все нездоровы.

Он ушёл наверх через две ступени, а я стояла и смотрела на упавшие перчатки.

Не принимают. Люциан, старый паук, отползал от горящей паутины и рубил нити. И первой нитью, которую он перерубил, оказался дом Эшфордов, верный, удобный, столько лет кормивший его железом. Мне бы радоваться, а мне стало холодно. Потому что человек, который рубит нити так быстро, дела против моего отца может и ускорить. Или переписать под новую расстановку.

А от отца, как назло, третий день не было писем. Дороги, говорила я себе. Распутица, почта стоит, мосты поднялись вместе с рекой. Я повторяла это на ночь, как молитву, и молитва помогала до первого тёмного часа, а дальше начиналось у меня в голове такое, что лучше бы уж схватки.

Об этом я думала вечером, лёжа без сна, и додумать не успела.

Первая волна пришла незаметно, я приняла её за обычное нытьё поясницы. Вторая согнула меня на кровати. Третью я встретила уже стоя, держась за столбик, и между ними прошло меньше, чем положено, это я помнила телом с прошлого раза.

Я дёрнула шнур звонка и сказала прибежавшей горничной три слова, которых ждал весь дом.

— Началось. Будите всех.

Дальше время сломалось и пошло кусками.

Кусок первый. Корнелия в дверях, в шали поверх ночного, отдаёт распоряжения голосом полкового командира, и весь дом бежит выполнять. Кусок второй. Брандт, приехавший будто бы через минуту, с закатанными рукавами, руки у него холодные и уверенные. Ещё кусок. Горячая вода, чистое полотно, закрытые ставни, свечи, и мне велят дышать, будто я делаю что-то другое.

Боль накатывала и отпускала, накатывала и не отпускала. Я держалась за скрученное полотенце и в какой-то из накатов, между потолком и подушкой, поймала себя на том, что не боюсь. В прошлый раз я умирала от страха. В этот раз бояться было некогда. Я работала. Мы работали вдвоём, он и я, как работали весь этот год, молча и заодно.

— Головка, — сказал Брандт. — Ну, милая. Ещё раз.

Я собрала всё, что во мне оставалось, и мир порвался пополам.

И затем раздался крик.

Он был возмущённый, голосистый, на весь дом, и от первого же его звука у меня побежали мурашки. Я так давно не слышала этого крика. Я умерла, не дослушав его, и вот он вернулся и орал, орал, орал.

— Мальчик, — сказал Брандт. — Воин. Поздравляю, леди Эшфорд.

Мне положили его на грудь, тёплого, мокрого, тяжёлого. Тёмный слипшийся пух на макушке. Сморщенное красное личико, распахнутый в крике рот, а потом крик стих, и он открыл глаза, мутные, тёмные, ничего ещё не видящие.

— Ну здравствуй, — сказала я.

Голос у меня не сорвался. Слёзы текли сами, я им не мешала, они никому не мешали тоже, на родильной постели плачут все, и никто не спрашивает, от чего именно.