Книга Подари мне второй шанс, страница 46 – Майарана Мистеру

Амбар стоял пустой. Это я знала и без осмотра, вывезли ещё по зимнику. Серые пробыли внутри час, вышли, что-то мерили у ворот, что-то соскребали с полов в бумажные пакеты, потом наложили на двери печати и уехали, увозя с собой Дэмиана.

Не под стражей. Упаси небо, какая стража. Лорда Эшфорда просто попросили проехать в управу, дать пояснения по хозяйственным вопросам, обычное дело, к вечеру всенепременно вернём.

Вернули к полуночи.

Я не спала, слышала копыта, потом его шаги по лестнице, мимо моей двери, мимо детской, к себе.

Утром за завтраком он был выбрит, одет и любезен, и рука с чашкой у него не дрожала. Только смотрел он теперь мимо всего.

— Пустяки, — бросил он поверх чашки. — Формальности. Спрашивали про аренду амбара. Я сказал, что сдавал его прошлогодним подрядчикам, бумаги велись у управляющего, управляющий рассчитан ещё осенью. Пусть ищут управляющего.

— Разумеется, — уронила Корнелия.

— Это пройдёт, — отрезал Дэмиан. — Пошумят и займутся кем-то ещё. Всегда занимаются кем-то ещё.

Он говорил это в тарелку, ни к кому, и сам себе кивал. Корнелия смотрела на сына через стол, и вот у неё руки не дрожали, и жемчуг не трогали. И это было странно, но я поняла, что она уже все просчитала и приняла какое-то решение.

Ночью я узнала, какое.

Тео раскапризничался к полуночи, я отпустила няньку и укачивала его сама, а когда он уснул, пошла вниз за водой, привычной своей дорогой, которую в этом доме давно никто не замечал.

В холле горела одна свеча.

Корнелия стояла у зеркала. Тёмное дорожное платье, накидка переброшена через руку. У ног её стоял малый саквояж. Она натягивала перчатки, палец за пальцем, и в зеркале увидела меня раньше, чем я ступила с последней ступени.

— Не спится, дитя моё? — Она натянула вторую перчатку и взяла со столика шкатулку тёмного дерева, небольшую, окованную по углам. — Ложитесь. Утром меня не ищите и вопросов не задавайте. Я еду спасать этот дом.

Ожог от артефакта зарастал уже довольно долго.

По утрам под ключицей тянуло и чесалось изнутри, там, где новая ткань доедала пораженную магией. Лекари называют это регенерацией и пишут о ней с восторгом. Лекарям не приходится с ней жить. К полудню я переставал замечать зуд, как в первый год службы перестал замечать чужой храп в казарме, и работал.

Работы было много.

Пристань дала пять тонн железа без клейм, девять арестованных и четыре конторские книги, из которых две оказались честными, а честные книги в таком деле полезнее ворованных.

Цепь собиралась медленно, звено к звену. Весовщики сдали приказчиков. Приказчики сдали перевозчиков. Перевозчики молчали дольше всех, но и они заговорили, когда им растолковали, что полагается соучастникам за заговор против короны.

Никто из них, сверху донизу, не знал, кому шло железо и кто платил. Деньги приходили через третьи руки, распоряжения через записки без подписей. Девять человек годами работали на хозяина, которого не видели. Умно. В списке из чужого бюро, переписанном мелким тесным почерком, хозяин значился одним символом. Птица.

Лист лежал у меня в ящике, под ключом. Рядом с письмом.

Я доставал их чаще, чем требовало дело. Это я себе тоже фиксировал, как фиксировал всё, потому что привычка замечать за собой спасала меня лучше родной чешуи. Лист был уликой. Письмо было уликой. Женщина, которая их написала, уликой не была, и думать о ней у меня оснований не имелось.