Книга Подари мне второй шанс, страница 62 – Майарана Мистеру

Я сошла к нему, и он обнял меня, крепко, по-медвежьи, как обнимал в детстве, когда я разбивала коленки. От него пахло домом.

— Вы же обещали ждать, — сказала я ему в сюртук.

— Я обещал терпеть недолго. Я и терпел недолго. — Он отстранил меня и цепко оглядел. — Худая. Бледная. Ну, показывай, что тут у вас. И внука. Первым делом внука.

— Как вы вообще сюда попали, отец? Сюда не пускают.

— А я по службе. — Он хмыкнул в усы. — У наместника к коменданту трёх округов накопились дела. Печати, подати, беглые. Не примет же он меня у ворот. А что заодно тут дочь и внук, так это уж так вышло.

Так вышло. Я взяла его под руку и повела в дом, и по дороге он всё оглядывался на караулы, на стены, на посты, и взгляд у него был одобрительный.

Гостинцы Фелмы вносили вдвоём. Телега не телега, но два короба: вязаное на год вперёд, от чепцов до одеяла, банки с вареньем, сушёная малина от простуд, и поверх всего, завёрнутая отдельно, деревянная лошадка на колёсиках, старая, с облезлым боком.

— Твоя, — сказал отец. — Фелма с чердака сняла. Ревела над ней, гриву перешивала. Сказала, пусть ездит, кому теперь ездить, как не ему.

Я взяла лошадку и подержала. Гриву я помнила. И облезлый бок помнила, это я его обгрызла, если верить Фелме.

Тео он взял осторожно. Сын посмотрел на него серьёзно, изучил седые виски, потрогал нос.

— Узнал? — Сказал отец шёпотом. — Так-то.

Он просидел с ним до обеда. У него затекла спина, а когда Тео уснул у него на руках, отец сидел вовсе не дыша и только глазами показал мне, что всё в порядке, что он так может долго, что нечего над ним стоять.

К обеду вышел хозяин дома.

Они с отцом раскланялись посреди холла, наместник и комендант. Обменялись положенным. Честь для дома. Рад видеть в добром здравии. Как доехали. Благодарю, дороги нынче сносные. Я стояла рядом с Тео на руках и смотрела, как два самых важных человека моей жизни ощупывают друг друга глазами поверх любезностей.

За стол Дориан сел с нами. Такое случилось в этом доме при мне впервые.

За обедом отец рассказывал про дом, про Фелму, которая передала гостинцев на телегу и наказ беречь маленького, про полковника, про новые подати. Про суд он не сказал ни слова. Про Эшфордов тоже. Он ел, хвалил пирог Гризы, смешил Марту гарнизонными байками, и Марта расцветала, а я смотрела на отца и ждала. Я знала его. Разговор ехал с ним от самого дома, и отец только выбирал для него место.

Дориан за обедом больше молчал. Ел мало, слушал, отвечал, когда спрашивали, и один раз, когда Тео у меня на руках потянулся через стол к отцовской вилке, сказал негромко, не отрываясь от тарелки, что вилку лучше убрать, он дотянется. Отец вилку убрал, посмотрел на коменданта, потом на внука, и что-то себе отметил.

Место он снова выбрал в саду, после обеда.

Мы шли по дорожке вдоль одичавших роз, и он молчал половину круга, заложив руки за спину, как в тот вечер, перед свадьбой. На второй половине заговорил.

— Рассказывай.

— Что рассказывать, отец?

— Всё, чего не было в газетах. — Он остановился. — Газеты я прочёл. Про обозы, про суд, про твои показания. Читал и не узнавал. Моя дочь полгода жила в этом гнезде, собирала на них бумаги, ходила к Надзору, молчала. Мне писала про кобылу в яблоках и про пироги. Ами. Посмотри на меня.