Книга Подари мне второй шанс, страница 59 – Майарана Мистеру

К нему я собиралась три дня.

Смешно. Я ходила в дом Надзора через весь город, в плаще, с животом и не боялась, а теперь, когда надо было спуститься на один этаж и постучать в дверь кабинета, трусила, как зайчиха. Но тогда от этого зависела моя жизнь, а сейчас я несла список детских надобностей и не знала, с каким лицом его отдавать.

Марта поглядывала на меня, но не торопила. Только раз, забирая у меня Тео на вечернее купание, сказала, ни к кому не обращаясь, что список сам не сходит и что у господина нынче тихий день, без разъездов.

— Я поняла, Марта.

— А я ничего и не говорю. — Она унесла Тео, и из купальни донеслось его довольное гуканье.

Тео тем временем обживался со всей своей младенческой жадностью к миру.

Он выучил дом на слух. На шаги Марты он поворачивал голову и пускал слюни от радости, на голос Лотты гулил, на звон посуды из кухни требовал есть, независимо от того, когда ел. У него прорезался первый зуб, нижний, и я нашла его пальцем утром, а Марта тут же углядела и объявила всему дому, и Гриза испекла по этому случаю пирог, будто зуб был её личной заслугой.

Ночами он спал теперь подолгу, и я вместе с ним. Я отсыпалась за два года, будто не могла привыкнуть, что можно спать, не держа одно ухо востро.

Утром пришло письмо от отца.

Лотта подала мне его с подноса, и по одному наклону букв на конверте я поняла, от кого оно. Вскрывала не дыша. Ответ на мои семь строк ехал долго, я успела насочинять себе всякого.

«Получил. Живы, и слава небу, остальное переживём. Про суд знаю всё, газеты у нас теперь читают вслух на площади. Не пиши мне, что ты знаешь, что делаешь. Это я уже слышал. Напиши, когда можно приехать, и учти, что терпеть я буду недолго, я старый, мне положено. Фелма ревёт и шлёт мальчику вот это. Она вышивала, я не вмешивался. Твой отец».

В конверте лежал лоскут полотна, а на нём, крестиком, старательно и криво, был вышит охранный знак. Красными нитками, деревенский, из тех, что висят над колыбелями от дурного глаза.

«Терпеть я буду недолго, я старый, мне положено».

Я перечитала эту строку раз десять. В ней был весь отец. Он не спрашивал, чей ребёнок. Не спрашивал, как я дошла до свидетельского места и что теперь будет. Он спрашивал, когда можно приехать обнять внука. Остальное, по его разумению, было делом поправимым, раз мы живы.

Я сидела с этим лоскутом долго. Потом отнесла его в детскую и приколола изнутри к пологу колыбели, где никто чужой не увидит. Пусть висит. В этом доме хватало караулов, но от дурного глаза у них выучки не было.

А про господина я в те же дни узнала одну вещь, случайно, через Лотту.

Она гладила пелёнки и болтала, по обыкновению, обо всём подряд. О том, что Гриза печёт к воскресенью пирог с вишней. О том, что Пит выиграл у конюха соседского имения спор про жеребца. И между вишней и жеребцом, не меняя голоса, выложила, что господин каждый вечер, воротясь, первым делом спрашивает у Марты, спал ли мальчик днём и как ел.

— Каждый вечер? — спросила я, не отрываясь от шитья.

— Каждый-каждый. Марта уже докладывает, как по службе. Утром сколько, днём сколько, что зубик идёт. Он слушает и кивает. А вчера спросил, отчего мальчик кричал в обед, Марта говорит, зубик, а он говорит, пусть лекарь смотрит. Лекарь теперь будет ездить, вот увидите.