Книга Подари мне второй шанс, страница 56 – Майарана Мистеру

Я стояла над ним и держалась за бортик колыбели. В этой детской я качала его белыми ночами, тут он впервые засмеялся, в голос, от Фелминого чепца, тут стояло кресло, в котором я кормила его и рассказывала ему шёпотом сказки, в которых всё кончалось хорошо. Прощай, детская. Ты была неплоха, хоть и стояла в плохом доме.

Спи, маленький. Мы переезжаем. Не бойся, я взяла твой чепец.

Дверь открылась без стука.

Комендант вошёл в детскую, пригнувшись под притолокой, и остановился у порога. В руках он что-то вертел, машинально, большим и указательным пальцем, как вертят монету. Я сложила последнюю распашонку, повернулась и посмотрела.

Это была пилюля. Серая от пыли, потускневшая, год пролежавшая в щели между половицами восточного крыла.

Он поднял глаза от неё на меня. Потом посмотрел на колыбель. Долго. Тео завозился во сне, будто почувствовал. Потом снова на меня.

— Я бы запомнил, — сказал он, — если бы вы боялись в ту ночь.

Я не ответила.

Он стоял в дверях детской и вертел в пальцах серую пилюлю. Ждал. Я молчала.

— Вы её не роняли, — сказал он.

— Нет.

— И не боялись.

— Боялась. — Я посмотрела ему в лицо. — Только не пилюли.

Он повернул её к свету, рассмотрел, будто впервые видел такую, и раздавил в пальцах. Пыль просыпалась на пол. Он отряхнул ладонь о ладонь.

— Завтра будет стряпчий. Соберите ребёнка. Карета внизу.

И вышел.

Оправдания у меня были. Целая очередь оправданий, и все правдивые, и ни одного годного. Что шла я не за его кровью, а за своим сыном. Что день не выбирала, меня к нему подвели. Скажи я это вслух, дальше пришлось бы объяснять, откуда я знала про сына, которого ещё не было, и на этом месте любое оправдание превращалось в бред сумасшедшей.

А другая жизнь, где он грел мои пальцы своими, осталась при мне. Её к делу не подошьёшь.

Выезжали затемно.

Слуги стояли в холле и вдоль крыльца. Никто не сказал мне ни слова. Кухарка сунула вознице узел с едой и отвернулась. У кареты я оглянулась на дом. Он был тёмный, только наверху, у Корнелии, горело одно окно. Пока я смотрела, штора там качнулась и застыла.

Я села в карету и больше не оглядывалась.

Ехали долго, за город. Тео спал у меня на руках и ничего не почувствовал, ни переноса, ни дороги. Комендант сидел напротив и молчал. За всю дорогу он не сказал ни слова и ни разу не посмотрел на меня.

Он смотрел на Тео.

Я видела это в проблесках дорожных фонарей и не могла понять, что у него во взгляде. Злости там не было. Что было, я не разобрала.

Один раз Тео проснулся, завозился и уставился на него через полутьму. Он умел так смотреть, молча и серьёзно, взрослым каким-то взглядом. Они глядели друг на друга долго, с минуту, а потом комендант отвернулся к окну и до самого дома смотрел туда.

Дом стоял на холме, старый, каменный, в плюще. Во дворе горели фонари, у крыльца ждали слуги, человек шесть. Вперёд вышла пожилая женщина, круглая, в накрахмаленном чепце.

— С приездом, господин. — Она поклонилась, повернулась ко мне и увидела свёрток. — Батюшки. Это кто ж у нас такой приехал. Миледи, давайте помогу, у вас же руки отваливаются.

— Спасибо. Я сама.

— Сама так сама. — Она не обиделась. — Тогда идёмте, покажу, где у нас что. Осторожно, тут ступенька щербатая, всё руки не дойдут.

Звали её Марта. Она вела нас через дом, ворчала на ступеньку, на сквозняк, на кухарку, которая от волнения пересолила суп, и под это ворчание у меня в первый раз за три дня разжались плечи.