Книга Приют повышенной волшебности, страница 30 – koteistka

* * *

Маме Рита позвонила в восьмом часу, как договаривались, рассевшись на вновь сложенном после Антона диване, вытянув приятно уставшие ноги. Она ведь обещала отчитаться про "эти свои двери". Мама сняла трубку после первого же гудка, и голос у нее был не тот. Не проверочно-инспекционный. А растерянный.

— Риточка… А мы сами тебе звонить собирались. Ты только это… Мы с папой у озера гуляем, ну, где пляжик этот дикий, и тут. Рит, тут щеночек! Маленький совсем. Он в кустах лежит, скулит. Его… или ее, мухи облепили, Рит, прямо нехорошо облепили, я таких только в передачах видела. Мы не знаем, что делать. Папа говорит — может, в администрацию позвонить? А куда в субботу вечером позвонишь. Бросить не можем. Он же смотрит. Так жалобно смотрит, Риточка!

Рита уже стояла. Уже держала ключи. Свободной рукой шарила по антресоли — пусто, переноски нет, отдана с Компотом, — ладно, коробку, полотенце. Надо купить нормальное количество переносок, тоже мне приют, где было две переноски, а теперь ноль. Где только найти на них денег?

Она не брала собак. Это было правило, писанное кровью ее психологических травм. Кошки — ее фронт, собак она брала только самолично подобранных. Почему-то потерю собак Рита переживала особенно тяжело, их взгляд был таким… человечным, таким понимающим.

Но это были ее родители. Ее мама — та самая, "можешь хоть тридцать кошек, но на своей территории", — стояла сейчас над умирающим щенком у озера и не могла уйти. И позвонила ей. Не в администрацию, а ей. Впервые за два года мамин голос произносил слова "мы не можем бросить" — и это значило больше, чем все несостоявшиеся семейные обеды вместе взятые. Они признали то, чему она себя посвятила.

— Мам. Стойте там. Никуда не уходите. Мух отгоняйте, воды дайте, если пьет из ладони, по чуть-чуть. Еды не давать. Я еду, двадцать минут.

Пежо, свеже починенный, летел по вечерней трассе как никогда в жизни. Солнце садилось слева, било в глаза сквозь лесополосу. Свет, тень, свет, тень.

Родители стояли у кустов ивняка, на границе пляжного песка и травы. Папа размахивал над землей сломанной веткой, мама сидела на корточках, придерживая возле крошечной мордочки крышку от термоса с водой. Щенок был… Рита видела всякое за два года. Она умела смотреть. Она присела, отвела рукой траву и посмотрела.

Маленькая, девочка. Недель пять, дворняжка, палевая. Худая мордочка, но подозрительно вздувшийся живот. Осмотрела на предмет внешних ран, не нашла. Значит, надежда невелика.

— Мы гуляли просто, — частил папа сверху беспомощно, — а она скулила. Мы бы прошли, Рит. Мы бы прошли и не услышали, если бы ветер был сильнее.

— Но вы услышали, — ответила Рита. — Это главное. Все правильно сделали. Все.

Она завернула щенка в полотенце — та даже не пискнула, только задышала чаще, — уложила в коробку на переднее сиденье. Перекинулась с родителями еще парой фраз — какими, не запомнила. Запомнила только мамин дрожащий голос ей в спину, у самой машины.

— Риточка… ты же ее спасешь? Ты же умеешь.

— Я постараюсь, мам.

Круглосуточная клиника приняла коробку из ее рук через пятнадцать минут. Дежурный врач — молодой, незнакомый — размотал полотенце, посмотрел, и лицо у него сделалось рабочим.

— Так. Состояние критическое. Интоксикация, обезвоживание. Шансы… — он посмотрел на Риту и не стал врать — Шансы есть. Но небольшие. Оперируем?