Книга Свидетель, страница 95 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

* * *

Духоты и чада от печки было больше, чем тепла. Она была из новых: черная, чугунная, компактная, похожая на маленькое аккуратненькое удобище. Всякий раз, когда дверцу открывали, небольшое помещение тут же заволакивало; а не открывая, невозможно было поддерживать огонь, чтобы не тух. А вроде ведь сухие были.

В очередной раз скрипнув дверцей, Пашка принялся дуть внутрь жаркого дымного зева, затылком чувствуя неодобрительный взгляд.

Для двоих домик был вполне удобен, большего и не надо. Единственная комната — печь, четыре узкие кровати, вешалка на стене — из двадцатисантиметрового бруса. Веранда-пристройка со столом и стульями, газовым баллоном и плиткой на одну конфорку, рукомойником и полками для продуктов. Нужник в двадцати шагах на улице; и сплошное ничего вокруг. Газ в баллоне, впрочем, был.

Не настолько уж ничего, на самом-то деле. По противоположному берегу, более высокому, бродили лошади. Пашка видел их, когда сидел снаружи на приставленной к веранде колоде и курил. Хотя мог бы и в комнате, там и так хоть топор вешай, с такой-то говняной печью. Но в комнате был отец, и Пашка курил на улице.

Мастью и возрастом лошади были все разные. На фоне бурого склона, голой и скудной земли, их небольшая компания — Пашка насчитал одиннадцать голов — смотрелась отрадно, но и немного неприкаянно.

Они неспешно переходили с места на место, следуя какой-то внутренней логике, для постороннего загадочной: время от времени то одна, то вторая пригибала шею и отщипывала от какого-нибудь мелкого сухого кустика, остальные же просто шагали вперед. В группе были и два жеребенка, рыжий и коричнево-черный, покрупнее и помельче, но друг с другом они не сближались, предпочитая держаться поближе каждый к своему взрослому.

Пашка докуривал и возвращался в дом, терзать легкие, воюя с печкой.

— Еще с неделю продержится температура. Потом похолодает.

Пашка почувствовал, как злость опять ползет по горлу вверх. Отец сидел на узкой кровати, приставленной к стене, и зашивал разошедшийся шов на брючине. На соседнюю кровать свалил снаряжение, словно это само собой подразумевалось, что укладываться спать рядом они не будут.

А сейчас говорит о погоде.

— Какая разница?

Отец, конечно, не откликнулся, и Пашка хлопнул удобищной этой дверцей, налег на ручку, запирая, и повторил громче:

— Какая, сука, разница-то?!

Он резко поднялся с корточек, отчего в первый миг голову слегка повело, и ушел на веранду. На полках стояли старые помятые и поистертые жестяные банки с остатками круп, муки и сахара. В одной Пашка обнаружил что-то, что после длительного обдумывания идентифицировал как картофельный крахмал. Кому и на хера здесь понадобился крахмал? Он полез в большой пластмассовый ящик с ручками-защелками, который они определили вместо холодильника, достал еще не до конца оттаявшие сосиски, яйца, луковицу и картошку в сетке. Яйца отец брать не хотел, кстати. Посмотрел на Пашку как на ребенка-дегенерата: яйца, мол, Паша, яйца — думай, ну? Хрупкие. Побьются. А они не побились.

В комнате имелось одно окошко, и в той стенке веранды, что выходила на реку, прорубили второе. Почему-то не прямоугольное и не квадратное даже, а узкое и вытянутое в горизонт. Дом стоял не слишком близко к реке, подальше от шума. Но Пашка, пока скоблил картошку, пару раз сгибался в три погибели и выглядывал, и видел в тускнеющих сумерках лошадей на той стороне. И потом, когда вдруг разом стало темно — а здесь только так и становится: быстро и наглухо, — он до последнего видел в черноте на той стороне одного, почти белого, с обсыпанным круглыми рыжими яблоками задом. Пашке почему-то думалось, что это жеребец. Но после того, как было покончено с луковицей, исчез и он.