Книга Будь моей сестрой, страница 115 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

— Скрипач не нужен.

Детектив, имя которого я не расслышала, садится напротив Данилы.

— Нет причин предполагать, что инцидент имеет причины криминального характера. Мы сделаем все возможное, чтобы найти вашу жену, мистер Вишнев.

«Это сделал Оливер». Мама смотрит на меня с сомнением и переводит взгляд на нашего лабрадора. Мне семь лет, и я уже привычно виню его во всех грехах. Он виновен в разбитом горшке – любимой бегонии бабушки больше нет. Он виноват в том, что сломана дверца шкафа, и в том, что в посудомоечной машине оказался хомяк сестры.

— Это сделал Оливер, – настойчиво повторяю я. Оливер смотрит на меня своими золотистыми глазами, и на его полинявшей от жары и старости морде я явственно различаю ухмылку.

— Малыш, врать нехорошо. Я знаю, что это ты разлил чернила по счетам. У Оливера нет рук, чтобы такое сделать.

Мама знает, что я соврал. Она не знает другого: это Оливер сказал мне сделать это. Как и с горшком, и с хомяком, и с соседской кошкой. Мама про нее не в курсе – я зарыл дохлую выпотрошенную Нэнси за шоссе. Пришлось украсть мешок для мусора. Я был похож на техника морга с этой черной пластиковой ношей. Оливер молча наблюдал за мной все то время, пока я закапывал труп кошки. Грязь хлюпала в ботинках, невдалеке я увидел тушку дохлого опоссума. Должно быть, его сбила машина.

Мне двенадцать лет. Я отлично успеваю по биологии и математике. Языки мне не даются – наверное, потому, что я не умею разговаривать с людьми. Одноклассники меня не то чтобы не любят. Побаиваются, скорее. Потому что я ношу только черное и всем рассказываю, как миссис Би (наша учительница биологии) показала мне после занятий, как правильно вскрыть лягушку.

Она не должна была этого делать, но я три недели провел в мольбах, слезных и грозных, уламывая ее. «Это программа… кхм. Скажем так, это программа старших классов. Ты еще слишком мал, чтобы браться за скальпель».

— То есть дело не в лягушке? – спросил я.

— Нет. То есть и в ней тоже, но вы же сейчас уже в три года видите кое-что похуже в Интернете. Но я не могу доверить тебе скальпель. Директор меня уволит, если узнает.

Еще неделю я потратил на то, что истово (и не очень) клялся миссис Би, что директор не узнает. Ни одна живая душа на этой скорбной планете не узнает, что вы, миссис Би, дали мне скальпель и я выпотрошил на препарационной доске живую лягушку.

Скальпель мне не дали, но я смог дотронуться до смерти. Когда миссис Би разрезала белое брюхо лягушки, я почти услышал, как она умерла. Ее розовые внутренности выглянули изнутри, как сокровища из песка прибрежного грота. Они оказались прохладными, когда я тронул их пальцем.

Потом я рассказал маме – она не оценила. Зато оценил Оливер. Он усмехнулся и помахал хвостом. А затем проводил меня к реке, где мы выпотрошили дюжину лягушек скальпелем, который я украл из папиной рабочей сумки. Он хирург. Я тоже буду хирургом. Буду делать операции, только для трупов. Почему никто никогда не задумывается о том, что мертвым тоже может быть плохо? Оливер меня понимает, в отличие от всех остальных.

Мне двадцать три. Сьюзан снова не пришла. Я назначил ей уже четвертое свидание, она согласилась – и снова не пришла. Я начинаю злиться, Оливер поддакивает мне: «Это плохая девочка. И она не умеет краситься – вот вообще. Безвкусица».