Книга Будь моей сестрой, страница 96 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

Дорогая моя.

Пишу тебе, не уверенный, прочтешь ли ты это письмо. Я знаю, что ты меня любишь. Так же, как и я тебя. Иначе бы ты меня не спасла.

Я в госпитале в Ташкенте. Мне очень плохо. Раскалывается голова, и я почти не сплю. Не знаю точно, сколько я уже здесь. Письма мои будут короткими, потому что мысли путаются.

Люблю, скучаю.

Вадим

Вадим очнулся от воспоминаний и открыл глаза. Добрая медсестра давно ушла, а в окно заглядывало хмурое утро. Ташкент. Ну конечно. Где же ему еще быть?

Белые накрахмаленные простыни. Палата, в которой постоянно меняются люди. Вадиму тяжело запомнить всех. Вокруг звучат возбужденные голоса. Все они говорят только о войне.

Вадим здесь очень давно. Врачи приходят, смотрят на него, что-то записывают. Никогда не отвечают, когда он сможет вернуться к своим, в роту. Снова выйти на боевые, ощутить приятную тяжесть оружия и снаряжения. Спуститься туда, в ущелье.

Иногда он злится, кричит и пытается сбежать. Тогда его привязывают к кровати. Приходит женщина с прохладными руками, гладит вспотевший лоб, шепчет слова утешения. Каждый раз Вадим извиняется и плачет.

Кроме Вадима так же долго здесь только Женёк, безногий танкист с обгоревшим лицом, восемьдесят пятого года призыва.

Вот он появился в дверях палаты. Ловко подтянул на руках короткое тело. На нем рубаха с медалями, которые тихо звенят. Ее полы грязные и пыльные. Женёк иногда шутит, что мог бы подрабатывать здесь половой тряпкой.

— Здорово, земляк! – радостно бросил он Вадиму. – Сегодня тихо?

Вадим не ответил. Женек сказал сам себе:

— Ну да, а чё шуметь-то…

Кряхтя, он вскарабкался на подоконник, напевая под нос заученный наизусть стишок:

— Так побежал бы, – нехотя сказал Вадим.

— А кому я дома нужен? Жена ушла, у дочки своя жизнь.

— Так ты женат?

— А то как же! Еще до армии успел. А потом, как вернулся, на первое сентября к ним пришел. Ну как пришел, прикатил на коляске. В форме и с медалями, все дела. Хотел сюрприз, значица, сделать. Так они от меня шарахались все! Ну нахер, лучше здесь. И мне, и им спокойнее.

Женёк был только на год старше Вадима. Какая еще дочка и первое сентября? Совсем поехал, обрубок контуженый.

Раньше все калеки лежали этажом ниже. Часто покупали спирт у кого-то из санитаров, напивались и дрались друг с другом. Катались по полу переплетением безногих и безруких тел. Потом их перевели в другой корпус. Почему-то остался только Женёк.

Он жил с Вадимом в одной палате. Часто ссорился с новенькими и орал отборным матом так, что звенели стекла. Порой он срывал медали, рыдал в голос, бился головой о ножку кровати и пытался повеситься на собственной простыне. Вадим помогал санитарам его успокоить.

Сейчас танкист молчал и смотрел в окно. На его щеках виднелись затянувшиеся ожоги и седая рыжеватая щетина. Он распахнул ворот синей клетчатой рубахи – горло, покрытое шрамами от неудавшихся самоубийств, было белым, как переваренная рыба.

Женёк обхватил себя руками и, раскачиваясь, запел какую-то незамысловатую песню о героях, которых никто не ждет. Вадим устало отвернулся и вновь погрузился в воспоминания. Там, за прикрытыми веками, ворочалась война.