Книга Функция: вы, страница 101 – Юлия Домна

Для нас это по-прежнему торги.

Я видел ее глаза. Как они блестели. Как густо она закрасила черным опухшие веки. Криста простужена, понял я. Температура в пятницу, вспомнил я. Она что-то спрашивает, осознал я – и подал самый ненавистный, ровный, ничего-не-значащий голос:

— Прости, что?

Она принужденно улыбнулась:

— Я спросила, что ты здесь делаешь.

— Мой отец работал с Яном Обержином, – кажется, ответил я.

Криста покосилась на трибуну.

— Он здесь?

Я ответил:

— Нет.

Тогда она спросила:

— А Ариадна?

Я спросил:

— При чем тут Ариадна?

Она сглотнула.

— Ты давно не бываешь один.

До того я слышал все с огромным запозданием, но этот вопрос перезагрузил мой мозг. Может, потому что я действительно вспомнил, при чем тут Ариадна.

— Уже уходишь? – спросила Эдлена Скрижальских.

В небрежном полобороте, придерживая папку за корешок, Роман Гёте смотрел на Лака Бернкастеля. Распустив остальных выступающих, тот подводил итоги. Первые ряды гудели, предвкушая свежие заголовки.

— У меня много работы.

— Сегодня воскресенье.

— У меня много работы в воскресенье, – не сразу ответил Роман Гёте. – Людям есть куда спешить.

Он следил за Лаком Бернкастелем так, будто пытался понять, как тот устроен. Он знает, вдруг понял я, как знал Обержин. О синтропах, энтропах и системе. Иначе зачем ему наблюдательный совет Эс-Эйта. Иначе зачем наблюдательному совету он.

— Ты идёшь? – наконец спросил отец у Кристы.

— Я останусь, – прохрипела она, глядя на меня.

Он покривил рот. Она делала так миллион раз, рассказывая об их встречах.

— Ни к чему. Вина здесь не подадут. Это культурное место.

— Пошел на хрен, – ощетинилась Криста.

Роман Гёте и это принял спокойно. Но я чуял что-то нехорошее в его низкочастотных реакциях. Он отвернулся от нас и сказал – тихо, ровно и все же так, чтобы мы расслышали:

— Вот почему никто не сделает того же для тебя.

— Мне ничего от тебя и не надо! – воскликнула Криста.

— Ты всем так говоришь, получив свое?

Она вздрогнула.

— Тебе ее совсем не жалко?..

— Пока ты просила жалеть только себя.

Он подался к выходу ровно в ту секунду, когда она, крутанувшись на каблуках, была готова совершить гигантскую глупость. Я схватил Кристу за руку до первого звука:

— Не надо.

Ее колотило. Как всегда после него.

— Я же говорила! – сорвался и без того простуженный шепот. – Это я и имела в виду!

Глядя, как Роман Гёте уходит, я сжал ее руку сильнее.

— Тише. Все будет хорошо.

Но, по правде, меня тоже трясло. Я не мог поверить, что ее отцом оказался человек из моего мира. Ведь все эти существа вдоль стен и люди, к ним примкнувшие, не знали сочувствия к слабости, не прощали глупостей за красоту. Их слезы лишь омывали радужку глаза. Их учащенный пульс лишь насыщал кислородом кровь. Они не снисходили до боли в чужом сердце, как до простых людей не снисходили учебники истории. Но Криста…

Криста же…

Она не была к этому готова.

— Идем.

Я потянул ее за руку. Она не поддалась. Тогда я крепко, больно сжал ее, заставив вздрогнуть.

— Все будет хорошо, слышишь?

Криста очнулась, прошаркала мне навстречу. Я посмотрел на ее туфли. Усталые, разбитые, они во всем были не ее, но выше моих сил оказался маленький, ободранный до белого носик.

Я поднял взгляд, дернул Кристу к выходу. Наружу было нельзя, им нельзя было снова встречаться. Тогда, вынырнув из зала, я потянул ее в противоположную от выхода сторону, где коридор, уводя вглубь, раздваивался отполированными дорожками.