Книга Функция: вы, страница 102 – Юлия Домна

Я проворачивал ручки встречавшихся нам дверей, а они не поддавались, и голос Эдлены Скрижальских, куда резче, чем в реальности, все повторял и повторял: смотр подношений. Смотр подношений.

Мама Кристы стала подношением ее отца.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем нам попался незапертый зал. Просто одна дверь оказалась легкой, как ширма, и мы скользнули за нее, и окунулись в полутьму, похожую на раннее зимнее утро.

Зал оказался холодным, с двумя длинными банкетными столами. Окна были задрапированы римскими шторами, и наружный свет пробивался лишь понизу, стекая молочными лужицами на пол. Криста расцепила наши руки, сделала шаг к столам. Я ждал, когда она спросит, что я делал, почему морозился при ее отце. Но она молчала, и я тоже молчал.

Затем Криста развернулась.

Я видел ее блестящий взгляд, но не мог различить выражения лица. Она подошла и, поколебавшись, ткнулась в меня – всем телом. Я обнял ее, а она меня, и меня объяло волной знакомого, волнующего тепла. Впервые в жизни я хотел поцеловать ее. Но не как девушку, а как… не знаю… как святыню… Как единственного выжившего в кораблекрушении.

— Все будет хорошо, слышишь? – Я знал, что успокаиваю нас обоих. – Хорошо. Мама будет в порядке.

— Там какая-то закрытая программа, – сдавленно объясняла она. – Он сказал… прямо так и сказал… что мы теперь вместо этой мертвой женщины…

— Вместо, – бездумно повторил я.

— Что естественный отбор впервые на нашей стороне… Но он просто ненавидит самоубийц. У него вроде из родителей… кто-то…

Я чувствовал на спине ее горячие ладони. И лоб, уткнувшийся мне в шею. Он пылал. Я шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

— Ты… ты видела кого-нибудь? Кому он показывал анализы?

Криста затихла.

— Каким-то женщинам.

— Среди них была женщина по фамилии Кречет? Мерит Кречет.

— Да… вроде бы. Вроде к ней мы поднимались в соседнюю башню… Откуда ты ее знаешь?

— Мой отец… – выдавил я, пытаясь вспомнить, что наговорил ей в конференц-зале. – Он работал с Яном Обержином. Она теперь вместо него.

— То есть… все правда хорошо? В смысле… та женщина сказала, что ее можно госпитализировать уже завтра, а операцию провести в конце недели. Но разве это не слишком быстро? Конечно, у нас есть все нужные им анализы… наверное, каждая клетка ее мозга запечатлена в пяти ракурсах… Но… Все правда хорошо? Нам правда так повезло?

— Конечно. – Я ни на секунду не задумался. – Вы заслужили это.

Криста мотнула головой.

— Он… другого мнения.

— К черту его мнение. Почему ты его вообще слушаешь?

— Потому что в конечном счете относительно меня… он всегда прав.

Я взял ее за плечи и резко отстранил, развернув лицом к тусклому свету. Криста плакала. Безмолвно, не кривясь. Просто по щекам струилась талая вода.

— Твой отец не прав. Потому что, если твой отец прав, значит не права твоя мама. Это так?

— Не знаю…

— Он судит тебя по вещам, которые приняты в его мире. Но ты не принадлежишь его миру. У тебя совершенно другая жизнь. Да, может, ты не подходишь для той работы, которую он считает полезной и нужной его миру, но, черт возьми, он ушел от вас, когда ты была больна, потому что не хотел смотреть, как ты умираешь. Как такой человек вообще может рассуждать о том, что правильно, а что нет?

Я никогда не говорил этого вслух, и потому, наверное, ей больше не от кого было это услышать. Я не считал Романа Гёте трусом, но много ли нужно смелости, чтобы быть здоровым и живым? Если бы он только видел ее там, хоть раз, у старого, похожего на комод пианино, если бы знал, как мало (но много-много, почему так много) нужно тем, кому не суждено повзрослеть. Быть самым храбрым. И конечно, красивым. Знать, что дальше есть что-то еще. Успеть посмотреть тот самый мир, где все живут долго и счастливо и умирают в один день. Где нечего бояться, кроме гроз и малярийных комаров. Мир бескрайний, светлый, полный чудес, экзотических стран и высшей справедливости… пока он снова не развоплотился в девочку за пианино.