Книга Функция: вы, страница 337 – Юлия Домна

— Буду, – ответил я. – Уже надеюсь. У меня нет другого выбора.

Ариадна покачала головой, прошла мне за спину. Я снова посмотрел на девочку, а девочка смотрела в огонь. Знакомо бездумным, полным пасмурного моря, но и небесных отражений взглядом. И, отворачиваясь, впервые за два года я точно знал, ради кого все это делаю.

* * *

Она возвращается сюда каждую неделю не в надежде увидеть свет на шестом этаже. Она возвращается и ходит дотемна по умирающей апрельской наледи, проверяет саннстран через решетку и игнорирует свое отражение в зеркальной поверхности пропускной будки, чтобы ни в коем случае его не видеть.

— Добрый вечер, Ариадна, – говорит будка по средам и воскресеньям. – Мне очень жаль. Господин Обержин еще не вернулся.

— Я знаю, – отвечает она и продолжает смотреть.

По другим дням будка настороженно молчит, хотя она жила здесь полтора месяца и, возвращаясь с перевязок, в мягком тумане обезболивающих послушно здоровалась с каждой сменой. В другие дни она держится подальше, чтобы никакому охраннику не пришло в голову, защищая покой единственного элитного ЖК в их карельской срани, вызывать полицию или, чего хуже, социальную службу.

Темнота на шестом этаже – ее последний союзник. Убежище бледной, тающей в надполярном солнце надежды, что, вернувшись, он обязательно позвонил бы. Она не просит многого. Она выкинет из головы все фантазии. Забудет светлую квартиру с нескрипучими полами, в которой еду можно хранить в холодильнике, а не вывешивать пакет из окна. Лишь бы он позвонил. Не ей даже – матери. Особенно матери. Она просто хочет нормально возвращаться домой.

А в двадцатых числах случается вот что. Она приходит в среду, и с ней никто не здоровается. Она обходит забор по периметру и видит на шестом этаже свет. Вытаскивает телефон, ищет в замусоренных контактах его номер и, прикладывая к уху хрипящий динамик, слышит: абонент не абонент.

Тогда она думает: может, это домработница?

Может, дальние родственники?

Может, соседи сверху залили кипятком, и бригада ремонтников меняет гладкие, как хоккейный лед, натяжные потолки?

Но будка ее больше не узнает. Ни в воскресенье, ни в следующую среду. Так что теперь она приходит и смотрит на свет, потому что, по правде, ей больше некуда идти. У нее были отдаленные планы на темноту, сколько бы та ни продлилась: решить что-то с училищем, вернуться работать в канцтоварный. Но свет… Она не знает, что с ним делать. Разве что тупо стоять и смотреть, как три десятка новомодных, спасающих планету лампочек палят дотла ее безногое будущее.

И, что самое горькое, она все понимает. В конце концов, у него от рождения больной сын. В конце концов, он им ничего не должен. Наоборот, это им, одной чокнутой, второй конченой, уже пора перестать отравлять жизни окружающих стыдными побирательствами, бытовыми драками и усталыми ментами, вызванными разбуженными соседями. Это им пора разорвать ничтожный круг сосуществования, слишком жалкого, чтобы хорошие люди тратили на него целый телефонный звонок.

Но потом она смотрит, как на шестом этаже гаснет свет, и решает подождать еще немного. Он был к ней добр. Он сделал все, что мог, и не заслужил такого груза на совести. Просто кто-то нормальный, а кто-то нет, и это природа. Кто-то борется, а кто-то сдается, это факт. Кто-то уедет к океану, чтобы сделать мир лучшим местом, как обещал, а кому-то следовало уподобиться младшей сестре и придушить себя пуповиной еще в утробе. И так как этому кому-то, тупее шестимесячного эмбриона, нужно успеть на маршрутку, а не как в прошлый раз, она отворачивается и в сотый раз повторяет: потом.