Книга Город звериного стиля, страница 133 – Ольга Апреликова

— Егоша, ты чего? Мур? Ты кого видел? Медведя? Вижу, что видел, – белый.

— Нет, не медведя – нечисть какую-то видел, – не стал отпираться Мур. – Хорошо, что ты спала.

Галька съежилась. У Мура вдруг затряслись руки, да так, что он едва удержал весла. Егоша перестала гудеть, свернулась на лапнике поверх мотора, не отрывая взгляда от серой отмели, пока та не скрылась за поворотом.

Приставать к берегам тут не стоит.

Мур греб и греб всю ночь. С рассветом его молча сменила Галька – течение сильное, главное, от берега отплыть, если что, да его разбудить – справится. Егоша перебралась обратно на нос и несла вахту, поглядывая на берега. Мур лег на спальник, закрыл глаза. Плечи ныли. Солнце, еще не жаркое, лежало на щеке, как теплая ладонь. Проспал он, может, часа два, а потом крутил-вертел карту, но так и не понял, как это лодка за это время прошла полста километров. Река стала еще шире, просторней, порой попадались оглушительные моторки с рыбаками, а на берегах – яркие палатки туристов-сплавщиков, кто с плотами, кто с катамаранами.

Но они к берегу, хотя тетка с сиськами в два этажа уже казалась приснившейся, старались вообще не приставать, бояться наткнуться на каких-нибудь бесконвойных зэков, браконьеров или просто сограждан на промысле. Ну и кабанов с медведями нельзя сбрасывать со счета. И гадюк с медянками. Как же им повезло, что в парме не было таких встреч! И вообще – везло. Все дело в Егоше? В удаче? Мур-то сам никаких подвигов не совершал. Подвиг был бы – самому разобраться с литием и с перспективами его добычи. Никаких хищнических нелегальных разработок он не хотел. Не хотел, чтобы прибыль от реализации лития шла бандюкам, которые торгуют работягами. Неужели ж нет на них управы, кроме тайной силы вроде Егоши? Да и ту от них тошнит. Что же делать? Сколько Мур ни думал, а придумать, как перевести отцовские горнорудные дела в легальное поле, не мог. Стратегия деда, за жизнь наоткрывавшего всяких подземных богатств по всему Уралу, но затаившему их до лучших времен, стала ему понятна. Неужели же ему придется принять этот клад и передать его потомкам нетронутым?

Он посмотрел на Гальку, у которой из-под венка выглядывал только подбородок и сквозь сухие травинки блестели яркие, как гладь реки, глаза. А вот интересно, Галька любит его сама по себе или это Егошино внушение? Но ведь Егоша Гальку оберегает еще сильнее, чем его. Разговаривает с ней с зимы, а с ним едва пару слов сказала… Как он отдал Гальке пряжку, так вообще не отходит. И… И словно помолодела, шерсть на вид шелковая, двигается плавно. Плавает как нерпа…

От повядших венков пахло баней, но от солнца они всё еще защищали, вот и хорошо. На рассвете проходили какой-то еще живой – Вильгорт? Искор? – поселок по левому берегу, среди серых слепых домишек пестревший краснокирпичными, явно досоветскими постройками и разбитыми церквями, на груде серых бревен у воды сидел пузатый мужик в кепке и клетчатой рубахе. Муру показалось, что он только делает вид, что занят удочками, а на самом деле зорко зырит из-под засаленного козырька, будто старательно запоминая и Мура, и лодку. Чего ему надо? Может, пузатому мужику, видать, пенсионеру ФСИН, просто скучно? Просто он слишком привык контролировать периметр? А вообще да, они тут с Галькой посреди реки на своей пластиковой лодочке да еще и в мохнатых зеленых венках – все равно что на тарелке, приметные. Опять вернулось чувство, что за ними следят.