Книга Город звериного стиля, страница 143 – Ольга Апреликова

— Деда?

С похоронами больше всего помог Саша. Ну и кафедра тоже. Куча денег, автобус, прощание в универе, правдами и неправдами через цепочку знакомых добытое место на Южном кладбище, где похоронены были отец и «дедынька» деда. Потом еще поминки – Мур не понимал, зачем собираться и всем вместе обедать, но взрослые сказали, что так надо. И оказалось, что да, надо, потому что в скромной столовой университета он узнал такого крутого про деда, чего б скрытный и нехвастливый дед сам никогда не сказал. Спрашивали, конечно, где сын Петра Петровича, и Мур всем отвечал, что тот «не успевает приехать». Сам он даже как оповестить отца – не представлял, разве что через Егошу. Если б она еще появлялась… Временами в эти дни он всерьез выглядывал ее в тенях под кустами и водосточными трубами, в подвальных окошках, во встречных старухах, даже в темноте под машинами, но она как сквозь землю провалилась. Даже не приходила Гальке волосы заплетать. А может, ей ходу в дом деда не было.

Галька сидела дома, никуда не ходила дальше огорода. Спала в обнимку с дедовым свитером – который дед носил зимой в Кунгуре. При Муре не ревела, но, возвращаясь с похоронных хлопот, Мур видел ее зареванной так, что нос не дышал. И на кладбище, конечно, она не поехала – как бы они стали объяснять всем дедовым знакомым ее присутствие? Мол, правда внучка? Она и от Саши-то пряталась.

В морг и на кладбище Мур поехал на дедовом «крузаке», потому что нужно было взять с собой кое-кого из дедовых друзей, в похоронный автобус все не вмещались. Саша тоже вез полную машину людей в жутковатой черной одежде. Серый день, духота, как перед грозой, старое кладбище, заросшее огромными деревьями, и, хоть от Разгуляя далеко, под склоном лога, над которым кладбище, течет все та же Егошиха и уходит в трубу под Южной дамбой. Потом долгие поминки с речами, от которых хоть плачь, хоть каменей, и развезти еще всех этих разом постаревших, ласковых тетечек и дядечек по домам. А они еще, прощаясь, совали ему то издания дедовых книг, из которых торчали краешки старых фотографий и купюр, то просто конвертики, мол, чем можем, парень. Мур брал – потому что нельзя обижать и потому что потом еще памятник ставить. Наконец он отвез последнюю тетечку с геофака на Старый Компросс и теперь ехал домой.

Он вел машину в плотном потоке аккуратно, так же как дед, даже строго. Мельком увидел на тротуаре у кинотеатра компанию разноцветных пацанов и девчонок на роликах – дружно, скатанно, держась за руки, несутся куда-то, хохочут. А он тут, среди взрослых, в середине транспортного потока, за рулем взрослой тяжелой машины, как будто ему самому уже лет сорок. И проблем у него с этими чертовыми литием, платиной и ничейной Галькой на руках тоже, наверно, лет на сорок.

Галька сидела в теньке двора на крылечке, шепталась с «Когтистой бабушкой». Ох, если б это правда был прямой телефон к тайной силе. Голова Гальки была похожа на серый пушистый одуванчик. Ну какая ж она ничейная? Она своя. Мур прикрыл за собой калитку, прошел через осиротевший двор, сел рядом с Галькой:

— Ну что, отвечает?

— Не… Как прошло?

— Нормально, наверно, – жутко представлять, что дед лежит сейчас под гробовой крышкой в темноте и никогда не встанет, не увидит ни этот дворик, ни Полюдов кряж. Ни травы, ни солнца. Ни камней. – Мало пожил очень.